— Миша, что ты такое говоришь⁈ — с ужасом восклицает мой дядя, граф Адлерберг.
Дворцовая служба — это его епархия, и он несет как министр Императорского Двора прямую ответственность за случившееся несчастье. Разбаловал он своих людей. Я не понимаю, куда смотрели охрана и вся жирующая при Дворце челядь. Так и хочется пройтись кулаком по их зажравшимся мордасам!
— Это был динамит, у меня нет сомнений. Эпицентр взрыва в подвале, в комнате прислуги или мастеровых. Думаю, личность преступника можно установить очень быстро, — говорю я, не открывая все карты.
— Михаил, туг’кмены подождут. Займись этим делом. Смег’ть моих солдат не должна остаться неотмщенной, — отвечает царь, картавя сильнее обычного, когда говорит по-русски.
Я вздрагиваю: к лицу ли боевому генералу заниматься жандармским сыском? Но тут мой взгляд падает на солдатский георгиевский крест на груди израненного знаменщика финляндцев. Его выкопали из-под завалов, и сейчас он, весь в бинтах, собирается доставить знамя во дворец шефа полка великого князя Константина Николаевича. Он честно выполняет свой долг, как положено солдату. Смею ли я уклониться перед лицом такой самоотверженности?
Тело колотит дрожь — меня трясет не то от холода, не то от переживаний. Непонятно откуда появившийся Дукмасов накидывает на меня бурку и, обнимая как ребенка, уводит подальше от этого царства смерти — в казармы лейб-гвардии казачьего конвоя. Мы будем пить всю ночь и петь старинные донские песни, поминать павших и думать о живых.
«Всколыхнулся, взволновался, православный тихий Дон, И послушно отозвался на призыв Монарха он!» — душевно выводят казаки, а я плачу и плачу, словно слезы питаются выпитым мною ромом.
Траурная процессия из одиннадцати гробов, украшенных цветочными гирляндами и увенчанных касками с гренадами, медленно двигалась по улицам Петербурга в сопровождении высших чинов государства. По пути следования траурного кортежа были построены шпалерами полуроты и эскадроны от всех частей гвардии и Петербургского округа. Публика добивалась чести прикоснуться хотя бы к кистям гробов безвинно убиенных солдат — десять погибли во время взрыва, один скончался в больнице. Еще пятьдесят три жертвы оставались в лазарете.
На беду, приключившуюся с финляндцами, казалось, откликнулась вся страна, пожертвования лились широкой рекой, и капитал в пользу пострадавших достиг уже многих тысяч. Высочайшим распоряжением были обеспечены семьи убитых и раненых.
Я нес один из гробов вместе с другими генералами и штаб-офицерами лейб-гвардии — все в одних парадных мундирах, при полных регалиях, без шинелей, несмотря на мороз. Императора с нами не было — он на коленях отстоял панихиду, поблагодарил офицеров и солдат за верность долгу и уехал. Мы же направлялись к Смоленскому кладбищу, где мертвых ждала общая могила. Над ней установят памятный обелиск.