Дышать стало нечем.
Мы потеряем даже дом! Как отец переживёт этот позор? Его гордость просто не выдержит такого! Папа, что ты натворил…
Голова кружилась, перед глазами прыгали тёмные мушки, и я почти не слышала утешений отцовского приятеля, сидела, как в тумане, и не сразу поняла, что творится странное.
Ректор опустился рядом со мной на колено и при этом смотрел… плотоядно. Буквально пожирал меня глазами!
― Такой редкий цветок… – прошептал он и тронул мою щёку липкими пальцами. – Даже в страданиях вы прекрасны!
Боулзен склонился к моей руке и, сверкая плешивой макушкой, страстно лобызал запястье, поднимаясь всё выше, насколько позволял рукав платья, широкий от локтя.
Детство я провела в респектабельном столичном пригороде, где селились богатые и уважаемые семьи, а за пять лет в академии почти и не бывала в городе. Всё моё время занимали учёба и целительская практика, и на короткие каникулы дважды в год я ездила домой, так что столица так и осталась для меня незнакомым местом. И теперь, когда ажурные ворота Королевской академии закрылись за мной, словно отсекая от прошлой жизни, я очень остро ощутила, что одинокой девушке в дорогом платье и с кучей багажа тут совсем не безопасно.
Близился вечер, и надо было бы поскорее нанять коляску, а не стоять у ворот, как попрошайка, вот только я никак не могла взять себя в руки, голова не соображала. Мне не дали даже вымыться и переодеться, и казалось, тело ещё чувствовало гнусные руки ректора, в кожу и одежду въелась вонь его дыхания, и не думать об этом не выходило. А хуже всего было осознание беззащитности – я уже не дочь богатого и влиятельного человека, а нищенка, которую каждый подонок может облапать, оскорбить как угодно, и ничего ему за это не будет.
Меня снова затрясло, на глаза навернулись бессильные слёзы, обида рвалась наружу, но даже рассказать о ней было некому.
Прочь из этого мерзкого города, домой, к папе! Я взмахнула рукой, призывая извозчика, благо, они всегда ждали пассажиров возле академии… И замерла.
Нельзя прямо сейчас ехать домой. Я слишком взвинчена, еле сдерживаюсь, чтобы снова не разрыдаться. Вдруг там, в родных стенах, не выдержу и расскажу отцу о ректоре? Или случайно как-то проговорюсь? Страшно представить, что папа сделает! А он уже и так почти погубил себя, я не имею права рисковать им.
Но тогда что делать?
― Так поедем или нет, госпожа? – окликнул меня извозчик, а я и не заметила, что рядом остановился экипаж. – У меня обед скоро, решайте быстрее.
Обед… Простая жизнь простых людей… Что я о ней знала? Мне прочили работу в лучшем целительском доме столицы, где и больные – сливки общества, и маг-целитель, особенно с эльфийской кровью, – почти бог. Я могла бы не думать о замужестве вообще, не ждать наследства, как некоторые, а жить на собственные средства вполне безбедно. Ради этого я и сидела день и ночь над книгами пять лет. Пять лет! И зря… А ведь остался всего-то один год!