— Светлана Андреевна, извините… Я только доложить: в малом зале всё убрано, столы чистые, посуда сдана под расписку в буфет.
Я тоже отвернулся к окну, прижимая платок к губе, чтобы Людмила не заметила крови на сорочке и моей довольной улыбочки.
Когда Людмила, получив еще пару дежурных указаний, наконец прикрыла за собой дверь, в кабинете повисла густая, почти осязаемая тишина. Мы смотрели друг на друга, и то, что произошло здесь минуту назад, категорически не вписывалось ни в этикет партийной номенклатуры, ни в элементарные нормы поведения советского руководителя.
Я чувствовал, как внутри меня борется азартный игрок с холодным стратегом. Сначала мелькнула мысль «дожать» её прямо сейчас — надавить на чувство вины и предложить загладить инцидент в неформальной обстановке. Но я тут же осадил себя. Слишком рано. Такие, как Никонова, в момент слабости могут пойти на всё, но потом, опомнившись, уничтожат свидетеля своего позора.
Я решил включить благородство. Когда Светлана снова оказалась в моих объятиях, я не стал распускать руки. Напротив, я заглянул ей прямо в глаза и произнёс максимально твёрдым, мужским голосом:
— Инцидент исчерпан, Светлана Андреевна. Забудьте. Я признаю, что в чём-то перегнул палку с этой немкой и, возможно, получил по лицу заслуженно. Но очень надеюсь, что впредь мы будем решать разногласия как цивилизованные люди — сначала обсуждать, а уже потом… карать.
От этих слов Никонова окончательно «поплыла». Я видел, как в её глазах страх за карьеру сменяется чем-то совершенно иным. Ведь на кону стояло всё: врезать по лицу несовершеннолетнему школьнику — это политическое самоубийство. Даже её папаша в обкоме не смог бы замять такой скандал, если бы он выплеснулся за эти дубовые двери.
Она осторожно, почти благоговейно, погладила меня ладонью по щеке. В её взгляде я теперь читал не просто облегчение, а гремучую смесь любви, обожания и фанатичной готовности покрывать любые мои грешки. Она смотрела на меня не как на подчинённого, а как на своего спасителя и господина одновременно.
— Ты… ты удивительный человек, Лёша, — прошептала она, и я понял: теперь эта женщина у меня в руках. Карт-бланш превратился в безлимитный кредит доверия.
Я понимал, что сейчас — самый подходящий момент для финального штриха. Нужно было закрепить этот образ «благородного героя», чтобы у неё в памяти осталась не сцена рукоприкладства, а нечто возвышенное. Я аккуратно взял её ладонь в свою. Рука Светланы слегка дрогнула, но она не отстранилась, затаив дыхание. Я медленно поднёс её пальцы к своим губам и запечатлел на тыльной стороне ладони долгий, почтительный поцелуй — так, как это делали в старых фильмах или романах, которые она наверняка читала втайне от своих партийных товарищей.