Мы вошли в малый зал, где уже царила атмосфера так называемого «социалистического гостеприимства»: накрахмаленные белые скатерти, тяжёлые фарфоровые чашки и вазочки с дефицитными конфетами «Мишка на севере». Светлана Андреевна, занявшая место во главе стола рядом с Майером‑старшим, прищурилась и окинула нас взглядом — как мне показалось, не слишком доброжелательным.
— Ну наконец‑то, — произнесла она мягко, но с ощутимой прохладой в голосе. — Алексей, Хельга, присаживайтесь. Мы как раз начали обсуждать завтрашний график. Запланирована большая обзорная экскурсия на автобусе по Москве, а после — торжественный вечер в горкоме.
Я учтиво отодвинул стул для Хельги — по правую руку от себя, — демонстративно не замечая Игоря, который всё ещё возился у вешалки с багажом. Майер‑старший посмотрел на нас поверх очков и довольно хмыкнул: похоже, его вполне устраивало, что дочь быстро нашла общий язык с советским сверстником.
Я поймал на себе её взгляд — короткий, словно укол иголкой. Никонова была профессионалом до мозга костей, настоящей дочерью номенклатуры: лицо её оставалось безупречно вежливым, но я‑то заметил, как сузились её глаза, когда Хельга, присаживаясь рядом, ненароком коснулась моего плеча.
«Опаньки, — пронеслось у меня в голове. — Кажется, я ступил на тонкий лёд».
Взгляд Светланы Андреевны выражал не просто недовольство начальника из‑за нарушения протокола. В нём читалась чистая, концентрированная женская ревность, умело задрапированная под комсомольскую строгость. Для неё я был не просто «удачной находкой» или перспективным парнем из рабочей среды. Я был её личным открытием, её «проектом» — тем, на кого она уже успела положить глаз тогда, в закрытом кабинете, когда невольно задержала руку на моём бицепсе.
И тут вдруг появляется эта «фирменная» немка — молодая, шикарно одетая, с живым блеском в глазах — и без всяких согласований с «инстанциями» забирает всё моё внимание. Непорядок. Для Никоновой это стало настоящим вызовом. Она привыкла, что в этом районе всё, имеющее хоть какую-то ценность, принадлежит только ей — пусть даже негласно. А тут какая-то девчонка, пусть и дочь самого Майера, ведёт себя так, будто я — её персональный сопровождающий.
«Ситуация складывается скверная, — подумал я, размешивая сахар и наблюдая, как по поверхности чая расходятся круги. — Если Светлана решит, что я слишком увлёкся иностранной гостьей, она может вмиг прикрыть мой „карт-бланш“. Ей точно не нужен исполнитель, способный сорваться с крючка ради симпатичной фрау».
С другой стороны, Майер-старший довольно улыбался. Для него наше общение было живым залогом «укрепления дружбы между народами». И Никонова это прекрасно понимала. Она оказалась в ловушке: с одной стороны, ей было необходимо, чтобы немецкие гости остались довольны, но видеть, как я непринужденно обхаживаю Хельгу, ей было откровенно неприятно.