Но их было слишком много, а может это нас осталось слишком мало. Они лезли, как тараканы. Пока я превращал в фарш одного, другой, маленький и юркий, как ласка, проскользнул под моей рукой и нанёс удар. Кривой кинжал вонзился мне в бок. Боль была острой, но привычной — очередной прокол в моей многострадальной шкуре. Я вырвал клинок, отшвырнув фанатика ударом ноги. Но что-то было не так. Рана горела неестественным, ледяным огнём, который быстро, как метастазы, распространялся по венам.
Яд. Эта уродливая тварь меня отравила.
Мир поплыл, как акварель под дождём. Тени от колонн начали извиваться, как чёрные змеи на сковородке. Мне показалось, что каменные стены плачут кровью, а шёпот фанатиков теперь звучал прямо у меня в голове, переплетаясь с голосом, зовущей меня, Стеллы. Мозг превратился в дешёвый радиоприёмник, поймавший сразу две волны — из ада и из рая. Судорога свела мышцы, я на мгновение опустился на колено, мир завертелся в бешеной карусели, как на центрифуге для подготовки космонавтов.
Хесира подхватила меня под руку.
— Держись, Освободитель! Это яд змеиных жрецов, он сводит с ума, а потом останавливает сердце! Не дай ему победить!
Сквозь мутную пелену я видел, как Нехт, прикрывая нас, ревёт, отбиваясь от троих сразу. Его щит треснул, разлетевшись щепками. Один из кинжалов вошёл ему в плечо, другой — в живот. Он взревел, но не от боли, а от чистой, незамутнённой ярости, схватил одного из нападавших за голову и с отвратительным хрустом просто сломал ему хребет о своё колено. Но третий, тварь без имени, скользнул сбоку и полоснул его по горлу. Рёв оборвался, сменившись булькающим хрипом. Великан рухнул, захлёбываясь собственной кровью, его взгляд удивлённо уставился в дымное небо. Ещё один хороший парень отправился на тот свет, где, я надеюсь, нет богов и жрецов.
Мы пробивались вперёд, оставляя за собой два вида трупов — наши и их. От изначальных нескольких тысяч рабов, что вырвались на свободу, теперь, пробиваясь к входу в пирамиду, нас оставалось едва ли несколько десятков. Самых отчаянных, самых безумных. Как элитный клуб обречённых самоубийц.
Во главе этой жалкой горстки шёл я — окровавленный, отравленный, шатающийся от галлюцинаций и физического истощения. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в сломанных рёбрах и горящей огнём ране. Но сквозь туман яда, сквозь плачущие кровью стены и шепчущие тени, я видел только одно. Чёрный, зияющий провал — вход в Антипирамиду. И моя ярость, чистая, дистиллированная, как спирт «Рояль» из девяностых, была единственным, что ещё держало меня на ногах. Она стала моим экзоскелетом и моей системой жизнеобеспечения.