Я же шёл сквозь их ряды, как ледокол, проламывая строй. Моя булава сносила головы по две-три за один удар. Я пробивал бреши, в которые тут же вливались рабы, разрывая фалангу мертвецов изнутри. Сломанные ребра горели огнём, но ярость была лучшим анестетиком.
Я был инженером разрушения и видел, где строй тоньше, где можно ударить, чтобы обрушить целый сектор. Это была моя стихия. Стихия контролируемого хаоса.
Яд в Крови
Победный рёв, рождённый в коллективном экстазе освобождения, захлебнулся, как только волна рабов разбилась о первую линию обороны. Это была не битва, а столкновение с ночными кошмарами большинства из нас. Да, головы поднятых и поставленных в строй жрецами трупов разлетались от ударов, но ходячие покойники не чувствовали страха, не нарушали строй. Они просто неторопливо шли вперёд, выставив копья, безмолвной, неумолимой стеной из гниющей плоти, худо-бедно одоспешеной и вооружённой. Строй давил нас. За каждого упокоенного окончательно мертвеца вставал следующий. Энтузиазм, вскипевший на адреналине и ненависти, понемногу остывал, уступая место первобытному, липкому ужасу перед нечестивым нарушением всех мыслимых законов природы.
И моя стая распалась.
Ещё мгновение назад это была единая сила, готовая смыть этот город-тюрьму в небытие. Теперь же она растекалась грязными, паникующими ручейками. Многие, осознав, что «all inclusive» в адском отеле не предполагает лёгкой прогулки, развернулись и бросились назад, в покинутый стражей город. Добирать то, что не успели, насиловать тех, кто не смог убежать, вымещать свою рабскую злобу на камнях и уцелевших постройках. Другие, для кого свобода оказалась лишь синонимом слова «сбежать», просто растворились в ночи, спеша как можно дальше от проклятой пирамиды. Наш бунт, наша маленькая победоносная война, выродилась в пьяную, кровавую оргию мародёров. Типичная история про бунт кровавый и беспощадный.
Но были и те, кот пробился сквозь строй фаланги вместе со мной. Я не смотрел вслед тем кто не стал пытаться. Моральная дилемма «с кем вы, мастера культуры?» меня не волновала. Моя цель находилась там, впереди, за рядами мертвецов, за стенами храма, в самом сердце этой раковой опухоли на теле мира. Я просто шёл, методично работая булавой, и кровавый коридор образовывался передо мной, будто я был ледоколом, проламывающим паковый лёд. Рядом со мной осталась лишь горстка — спецотряд смертников, цвет этого рабского восстания. Те, кому нечего было терять, и те, в ком ненависть выжгла предохранители инстинкта самосохранения. Среди них я различил и Хесиру. Лицо старой жрицы было бледным, как пергамент, но решительным, в руке она сжимала короткий медный меч, снятый с трупа охранника. Рядом, тяжело отдуваясь, как паровой молот, шёл Нехт. Его огромное тело, прикрытое трофейным щитом и бронзовым панцырем, казалось несокрушимой скалой. За нами следовало ещё несколько десятков рабов с факелами, их взгляды были пусты, но в этой пустоте плескалась холодная ярость. Мы были всем, что осталось от армии освобождения. Жалкая горстка, идущая на штурм преисподней.