Прорубив просеку в рядах ходячих мертвецов, мы оказались в лабиринте внутренних дворов и переходов храмового комплекса. Здесь царила зловещая, гнетущая тишина. И здесь нас ждали настоящие хранители этого места. VIP-охрана. Секьюрити, мать их за ногу.
Они не были солдатами, а скорей уж фанатиками, выведенными в дистиллированных, если не сказать лабораторных условиях этого культа. Евнухи в тяжёлых чёрных балахонах, скользившие бесшумно, как тени, рождённые в самых тёмных углах. Из-под глубоких капюшонов не было видно лиц — только мрак, абсолютная, непроницаемая тьма. В руках они держали кривые, зазубренные кинжалы и хопеши, лезвия которых тускло поблёскивали в свете факелов, впитывая его, а не отражая.
Они атаковали из архитектурных ниш, спрыгивали с карнизов, выныривали из тёмных дверных проёмов. Их атаки были выверенными, смертоносными, каждое движение — финальный аккорд в короткой жизни очередного раба. Но страшнее всего был их шёпот. Они не кричали. Они шептали молитвы на ужасном, гортанно-шипящем языке, похожем… Ни на чсто не похожем. И этот звук, казалось, физически царапал мозг изнутри.
Одного из моих спутников, здоровенного ливийца, просто выдернули в тёмный проход. Мы услышали лишь короткий булькающий звук, словно проткнули бурдюк с вином, и шёпот, ставший на мгновение чуть громче, будто в нём прорезались нотки удовлетворения. Другой раб, бывший гладиатор из Нубии, столкнулся с одним из них лицом к лицу. В пылу схватки капюшон с фанатика слетел. То, что мы увидели, заставило даже меня, прожжённого циника, похолодеть. Его лицо не было обезображено шрамами. Оно было перекроено. Намеренно. Ритуально. Превращено в нечеловеческую маску ужаса, с натянутой до блеска кожей, безгубым ртом-щелью и пустыми глазницами, лишёнными глаз. Нубиец, видевший смерть сотни раз, закричал. Выронил топор. И, смеясь страшным, идиотским, рваным смехом, бросился головой о каменную стену, размозжив себе череп. Видимо, решил, что это более приятная альтернатива.
Именно тогда я осознал это в полной мере. Дар Велеса. Звериное чутьё. Мой личный антивирус, встроенный в прошивку души. Это было не зрение и не слух. Это было покалывание на затылке, внезапный холод, скрутивший кишки, инстинкт, вопивший красными буквами «Опасность! Опасность! Опасность!» прямо на подкорке. Тень метнулась ко мне со спины, но я уже разворачивался, и моя булава, описав короткую дугу, встретила её, с хрустом раздробив грудную клетку под чёрным балахоном. Моя ярость работала как мощный шумоподавитель, глуша их ментальный террор. Я просто крушил их, как гнилые пни в заброшенном саду.