— Вы считаете, что не стоило говорить?
— Считаю⁈ Считаю! Уверена! Не сомневаюсь!
— Ирина Ивановна, вы всегда утверждали…
— Утверждала и буду утверждать, что без натуралистических подробностей ваша речь, уважаемый Константин Сергеевич, стала бы ещё лучше. А вот дело мальчишкам надо было дать. То, которое по силам. Просто удивительно, что вы, с вашим-то опытом…
— Кхм!
— Что, и вы простужены? Ничего не поделаешь, пойдёмте к милейшему нашему эскулапу вместе. За микстурой.
Кабинет военных игр
3
-тье сентября 1908 года, Гатчино
Конечно, в городе поднялся ужасный переполох.
Конечно, в корпус кинулись родители, кто жил поблизости или в столице — но Гатчино объявили на осадном положении, поезда шли в обход, по Варшавской ветке, и не останавливались. Канцелярия без устали телефонировала и телеграфировала всем и вся, что никто из кадет не пострадал, все в наличии, увечных нет.
Кадетам также сообщали, что родные их живы и здоровы — но, увы, так повезло не всем.
На следующее утро за завтраком разнеслась весть, что у троих кадет старших рот погибли близкие — Федя видел, как юноши, бледные и шатающиеся, садились в извозчичьи пролетки, а офицеры объясняли мрачным кучерам, куда ехать.
После завтрака вместо занятий объявили общий сбор.
Вышли те самые высочайшие указы.
Кадеты собирались притихшие, молчаливые; один лишь Ниткин исхитрился каким-то образом упросить дежурного фельдфебеля на входе дать ему просмотреть свежие газеты. Обратно в роту он прибежал с круглыми глазами.
— Там такое! Такое!.. — только и успел он сказать.
Собрались в роскошном актовом зале. За ночь — или уже утром — успели добавить траурного крепа, светлое и радостное сменилось чёрным. Чёрными же были и траурные повязки на рукавах офицерских кителей; госпожа Шульц явилась в чёрном платье и под чёрной вуалью.
Государь объявил траур «въ честь невинноубіенныхъ». «Да падетъ кровь погубленныхъ чадъ Нашихъ на головы злодѣевъ, сіе учинившихъ». Сами указы Федя выслушал, как во сне. Грозные слова опускались на дно души, словно тяжкие каменные глыбы. Многие были просто непонятны — какие-то там «свободы собраній и шествій», «неприкосновенность печати, пестующей разрушительные призывы» — всё это от Феди Солонова было как-то далеко.
Потом была заупокойная служба, и лишь после обеда занятия возобновились.
Причём возобновились они с самого долгожданного предмета — «военного дела», которое как и раз и вёл Две Мишени.
— Господин подполковник, в седьмой роте первом отделении в наличии…