«Достопримечательности», так он деликатно назвал проклятые места, где гибнут люди. После моих запросов про Синюю дыру и Чёрную яму он встречает меня как врач встречает пациента с опасной склонностью к самоповреждению.
— Хотел бы продолжить изучение местного фольклора, Кирилл Матвеевич.
— Фольклора, — он хмыкнул, и звук получился одновременно ироничным и печальным. — Молодой человек, я работаю здесь сорок два года. Знаете, сколько любителей «фольклора» я видел? Двадцать три человека. Знаете, сколько из них вернулось за второй книгой? Четверо. А за третьей — только вы.
Это было неожиданно мрачно даже для Кирилла Матвеевича. Видно старик сегодня не в настроении
— Что с остальными?
— Газеты о них писали. В разделе некрологов. «Трагически погиб при невыясненных обстоятельствах». «Пропал без вести». «Найден в состоянии помешательства». Выбирайте, что больше нравится.
Он вздохнул так глубоко, что, казалось, выдохнул годы жизни. Потом выпрямился, профессиональный долг взял верх над личными страхами.
— Ладно, что на этот раз?
— Бабий затон.
Кирилл Матвеевич замер, затем покачал головой.
— Бабий затон… Мёртвый плёс… Место, где мужчины идут на смерть с улыбкой. Зачем вам эта мерзость?
— Научный интерес. Почему только мужчины?
— Научный интерес, — он покачал головой. — Знаете, нужно множество побед, чтобы стать героем. И всего одно поражение, чтобы перестать им быть. Насовсем.
Но он пошёл вглубь библиотеки, и я последовал за ним. Здесь, между стеллажами, было тихо и прохладно. Пыль висела в воздухе как золотая завеса. Запах старой бумаги здесь был гуще, слаще.
— Так, где же оно… — бормотал библиотекарь, водя пальцем по корешкам. — Веселовский… Веселовский… А, вот!
Он вытащил толстую тетрадь в потрёпанном кожаном переплёте. Кожа потрескалась, местами облезла, обнажив картон. Но тетрадь была целой.
— Записки фольклориста Веселовского. 1889 год. Он три месяца прожил в деревне у затона, опрашивал местных. Потом уехал и больше никогда не возвращался.
— А тетрадь откуда взялась? — удивился я.
— Прислал по почте, — заявил библиотекарь и тут же говорился, — наверное. Как еще она бы сюда попала?
Дальше он стал собирать материалы со всей библиотеки. Поднимался на стремянку за газетными подшивками. Древняя конструкция скрипела и шаталась. Я придерживал её, пока старик рылся на верхних полках.
Вернулись в читальный зал. Кирилл Матвеевич разложил собранные материалы на свободном столе у окна.
— Вот, первое документальное упоминание. Полицейский рапорт 1862 года.
Я взял документ. Бумага хрупкая, как осенний лист. Почерк официальный, с завитушками: