И мы дружно надеялись, что фельдмаршал бросил их в бой не из отчаяния.
— Посыльный скачет, как будто бы к нам, — сообщил денщик Стаккера Инстор.
Все переключили внимание на одинокого всадника. Ведь если он послан сюда, практически наверняка это означает, что настал и наш черед.
— Нет, — сказал Бастейн, когда убедился, что тот свернул на артиллерийскую батарею, недолго там пробыл, и поскакал обратно в сторону ставки. — Так, а это что? Да неужели⁈
Из-за леса, росшего за оврагом, показалась конница Нимберланга. Даже мне, при всем отсутствии опыта, было предельно понятно, что случится дальше. Перед ней открывались наши тылы в тот момент, когда все внимание приковано к событиям, происходящим совсем в другом месте, а в бой брошены последние резервы.
Сар Бастейн преобразился мгновенно. В нем изменилось все — лицо, жесты, голос.
— Господа, мы обязаны задержать врага насколько получится, чтобы дать другим возможность приготовиться к его встрече. Понимаю, нам не выстоять, но это наш долг. Капитан Стлаувист, берете командование на себя. Отправьте человека в Ставку, причем немедленно! Следом гонцов на батареи. Пусть выкатывают пушки вон на тот гребень, да поживее, каждая минута дорога! Две пехотные роты им в помощь, вместе с третьей отправляйтесь сразу туда. Если дружно поторопитесь, встретите их картечью. Ну а мы поспособствуем в меру сил, чтобы вам успеть. Господин сарр Клименсе, если не передумали, время надеть шлем!
Глава шестнадцатая
— Назовите ваше имя.
Сознание возвращалось вместе с болью, головокружением, тошнотой и другими неприятными вещами. Попытка открыть глаза закончилась тем, что срочно пришлось их зажмурить: солнечный свет через вход в палатку бил прямо в лицо. Болело все сразу, но особенно голова, когда при каждом ударе пульса отдавалось в висках. И острое жжение в многострадальной левой щеке: опять по ней досталось! Где я? В плену? Вполне может быть. Последнее, что помнил, была наша отчаянная, самоубийственная атака, когда на полном скаку мы в буквальном смысле слова врубились в середину вражеской колонны. Какое-то время пытались создать в ней хаос, затем, после удара откуда-то сзади, пришла темнота.
— Имя свое назовите.
Говорили на чистейшем ландаргийском языке, что совсем ничего не значило. При любом исходе сражения раненых никто добивать не станет: век просвещения и гуманизма!
— Угомонись, Алехандро, — урезонил кто-то. — Столько времени с лошади головой вниз провисеть, навряд ли он в ближайшее время его вспомнит.
— А вдруг он тот, кого ищут? И приметы сходятся. Что, десять золотых для тебя уже не деньги⁈ Видно же, что в себя пришел. Как вас зовут? — я почувствовал, как трясут за плечо.