О том моем «телефонном чуде» слух дошел и до Михаила Илларионовича. Пришел однажды в редут, глянул на деревянный ящик с железной трубкой, усмехнулся:
— Что это у тебя, мил-братец, за новая пушка, да еще без ствола?
Я смутился, пробормотал что-то про «говорильный аппарат», про то, как голосом можно издалека управлять батареей. Кутузов велел поставить его к уху и в ту же минуту Голицын на другом конце заорал так, что птицы вспорхнули. Михаил Илларионович вынул трубку, обтер ухо платком:
— Слышу, как будто гуси гогочут в мешке. Если бы Бонапартий услышал, непременно решил бы, что у нас гусиный паштет будет на ужин.
Все вокруг покатились от хохота, а он серьезно добавил:
— Однако ж ты, батенька, не бросай сей забавы. Может, ныне оно и пустое, а лет через сто станет делом великим. Уж больно в тебе жилка любопытная, и за то ценю я тебя по-отечески.
Я в ответ поклонился. С одной стороны, обидно, что вышла потеха вместо опытного образца аппарата, зато с другой стороны в его словах чувствовалась не насмешка, а тихое одобрение. С тех пор мои «телефоны» и стояли в сторонке, больше для смеха, чем для «великого дела», как он говорил. Я сам понимал, что с одними лишь навыками мастера-станочника, да еще не зная всей сути радиодела, я не мог воплотить в жизнь ни радары, ни рации, ни телефоны с электродвигателями. Моих знаний хватало только на прожекторы, артиллерию, да, может быть, оптику с допотопным светильником, что сейчас горел на столе.
…Прошло совсем немного времени после моих несбыточных опытов, и зима обрушилась тяжким гнетом не только на землю, но и на самого полководца. Болезнь стала явственней, лицо потускнело, он все еще держал себя прямо, но в минуты, когда оставался один, я видел, что силы хозяина убывают с каждым днем. В конце января, когда морозы стояли такие, что даже лошади неохотно шли на ветру, он начал отказываться от долгих совещаний, чаще лежал, накрытый пледом, и говорил тихим, едва слышным голосом. Я входил к нему по делам, стараясь уловить усталый взгляд одинокого глаза. Юный князь Саша Голицын, как мог, занимал разговорами о Зимнем дворце, о конюшнях графини Потоцкой, и угасающий символ России улыбался:
— Все у вас еще впереди, детки мои. И у тебя Сашенька, и у Кайсарова, и у Матвея Иваныча Платова, почитай, слава однако же будет большая. Вот, Давыдова бы не забыть, лихого рубаку. А мне уже хватит. Далеко ушел я по этой дороге, дальше идти некуда.
Друзья не находили слов в ответ, а знали лишь, что вместе с ним уходит целая эпоха. Все, что мы успели сотворить для русской армии, мы делали во многом его силой и его терпением к нам. Я видел, как он таял на глазах, хотя и держался до последнего, как несокрушимый оплот всей империи. Вечером, в последний день перед кончиной, свечи горели так тускло, что едва проглядывались скорбные лица. Иссохший полководец, победитель Наполеона сидел в кресле с пледом на плечах, голова была склонена набок. Он уже не поднимался, но все еще пытался шутить еле слышно: