Старик еще держит нас, — пронеслись у меня печальные мысли, — но дни его сочтены. И когда он уйдет, Россия останется лицом к лицу с Бонапартом, а там и до предателей в собственных рядах недалеко.
Весть от Давыдова пришла скоропалительной запиской, исписанной косым, скачущим почерком:
«Конные дозоры донесли, што французы идут быстрее, нежели думалось. В Силезии уже более двадцати тысяч, и каждую неделю прибывают новые. Польша вся под ружьем, на дорогах тьма тьмущая артиллерийских обозов. Крестьяне жалуются, докуда французы хлеб жгут, то нашим деточкам не достанется. Я людей расставил по тракту до Кракова, готовлю засады. Но ежели главный удар пойдет на Варшаву и далее на Неман, надобно быть готовыми раньше весны. Ожидать не станут» .
Спустя несколько дней донесение пришло и от Платова. Его неровные строки дышали такой же опасностью:
«Пущай теперь знают в столице, война не окончена! Наши парни по тылам так шныряют, што французы путаются в своих портках. Ночью налетели, и нет у них ни муки, ни патронов. А днем дым костров, как бы думали, будто целая армия идет. Но силы их все прибывают, и чувствую нутром, скоро пойдут лавиной. Если медлить, то нас сомнут не глядючи» .
Михаил Илларионович, читая такие донесения, в эти дни таял буквально на глазах. Почти перестал вставать с кресла, руки дрожали, кашель рвал легкие, но ум был еще ясен. Стоило ему услышать имя Бонапарта, как лицо оживало, в глазах вспыхивал прежний огонь.
— Не верьте! — сипел он. — Он не даст нам времени как в прежних баталиях. Пойдет зверем в самый холод, в лютую стужу. Думает, что русский народ выдохся… А ты, батенька, Иван Ильич, — ухватил руку старого надежного друга, — ты должен будешь закончить то, что я начал.
В прихожей за дверями уже ждали люди Аракчеев с Зубовым, переглядываясь, не скрывая восторга. Вот-вот выпадет их час, и тогда они будут разрывать политику России на части. Я понимал, как только угаснет старик, они бросятся делить власть, как стервятники. В ту ночь в моем дневнике появилась новая запись, выведенная пером на полях:
«Наполеон движется быстрее. Кутузов уходит. Все решится в ближайшие недели».
Лампочка собственного изобретения едва горела накалом. За окнами метель стучала в раму, будто напоминала: «А время-то кончилось, товарищ Довлатов…»
И вдруг в тишине раздался стук в окно моего кабинета…
Резко обернувшись, я увидел, как на стекле мелькнула тень человеческой руки. Сердце ударило в ребра так, что в ушах зазвенело. Снаружи мороз, тьма и вьюга, а на запорошенном стекле ясный отпечаток ладони — тут хоть кого мог схватить инфаркт миокарда. Пальцы скребли по льду, оставляя узоры, похожие на письмена. Рванув к окну, мне пришлось распахнуть створку. Холодный вихрь ворвался в кабинет, качнув самодельный светильник, а за стеклом только сугробы, черные ветви яблонь и хриплый вой ветра. Ни следа человека, ни тени, ни убегающего силуэта. Выскочив во двор, присмотрелся. В снегу под самым окном темнел сверток, перевязанный веревкой. Руки неимоверно дрожали, когда поднимал бумагу, где на сургуче виднелась печать французского герба.