В ту же ночь я вернулся к нему. Хозяин сидел в кресле, укрытый меховым плащом, кашляя в платок. На столе лежала карта Европы, когда он чертил на ней жирные линии.
— Болен я, Григорий Николаич, — признался он вдруг, — смерть близко. Но нельзя ее пускать проклятущую. Россия еще не доросла до нового полководца. А коли я паду, то кто удержит от бездны Русь-матушку?
Совет собрался в обширной зале Зимнего дворца. На стенах колыхались огни десятков свечей, воздух был тяжел от копоти и людских голосов. Но когда вкатили кресло Михаила Илларионовича, все притихли. Старик, укрытый теплым плащом, едва держал голову прямо. Лицо его осунулось, веки подрагивали, но цепкие, холодные, полководческие глаза еще жили.
Генералы из штаба разложили карту, густо утыканную булавками.
— Что прикажете, князь? — осторожно спросил один из них, покосившись на меня. — Весть дошла, что Наполеон уже на пути к Висле.
Кутузов поднял руку, словно хотел указать на карту, но пальцы задрожали. Я невольно шагнул вперед, помогая удержать карандаш.
— Витгенштейна надобно срочно к Берлину, — сипло вымолвил он. — Платову в тыл. Остальным держать путь к Неману.
— Но ведь государь велел… — начал было кто-то из штабных.
— Государь… — перебил Кутузов, и голос его вдруг налился силой, — государь доверил мне армию, покуда я жив!
Кашель снова надорвал его грудь, он осел в кресле, зажмурился от боли. И тут, как будто дожидаясь слабости старика, выступил вперед Аракчеев. Сухое надменное лицо не выражало никакого сочувствия.
— Михайло Ларионович, — сказал он сквозь зубы, — здоровье ваше не позволяет столь тяжелых трудов. Государю надлежит взять руководство армией в свои руки.
Рядом, с притворной вежливостью, склонил голову Зубов:
— Мы все, конечно, преклоняемся пред заслугами фельдмаршала. Но в нынешних обстоятельствах, э-э… нужен решительный и деятельный ум, а не больное тело. Европа ждет от нас скорости, а не раздумий.
Я едва удержался, чтобы не шагнуть к ним. Казалось, еще миг, и они вырвут карту из рук, но старик открыл глаза, и в них блеснула та самая сталь, что держала Бородинское поле.
— Пока дышу, то извольте, командую я. А вы… — прохрипев, он перевел взгляд на двух льстивых интриганов, — будете мне повиноваться. Иначе народ русский сочтет это изменой.
Зубов с Аракчеевым закусили губу, не решаясь возразить.
Когда собрание закончилось и генералы разошлись, я задержался. Кутузов, оставшись почти один, поманил меня ближе.
— Гришенька, вижу я, они ждут моей смерти. Но покуда я жив держите их в узде. Ты, Резвой, Иван Ильич, Раевский, Дохтуров, Милорадович, Платов с Давыдовым… и твои машины. Понял? Это те друзья, кто не подведут. Кайсаров с Сашенькой Голицыным тоже. Был бы жив покойный князь Багратион, он бы помог с божьей волей. А теперича правят вот такие как граф Платон…