«Если Наполеон пойдет так скоро, то Москва снова окажется в опасности».
Прочитал ее дважды, словно не я писал, а чья-то чужая рука выводила, когда в дверь резко постучали.
— Вашбродие, извольте принять, — раздался голос старого Прохора, прячущего за спиной медный таз. — Из Берлину значит-ца гонец, срочно к вам просят пустить.
Гонец ввалился в комнату в грязных сапогах, видно не один день скакал, не жалея ни коня, ни себя. Поклонился, протягивая сверток, обтянутый промокшей от снега кожей.
— Из Берлина… государевой службе, — выдохнул, хватая ртом воздух.
— Щас чайком напоим, — засуетился юный Голицын. — Отдохните, любезный, присядьте вот сюда. Прохор, самовар гостю, быстренько!
Я сорвал тесемки.
«Пруссия клялась верности, но король тайно дозволил французам проход через свои земли. В Силезии сосредоточено до 60 тысяч. Польша вооружается. Французы близ Кракова, говорят, сам Наполеон уже там. Союз под угрозой. Берегитесь» .
Я поднял глаза, когда Иван Ильич как раз входил в зал, отряхиваясь от снега. Пробежал глазами листок, губы скривились.
— Ну, вот и дождались, братцы. Посему будут менять присягу на страх? А ихний Фридрих-Вильгельм тот еще лис, с одной стороны улыбается, а с другой ворота настежь врагу держит.
— Будем докладывать хозяину? — спросил Кайсаров, сидевший за столом с моими схемами.
Иван Ильич решил пока переждать. Я был согласен, так как Михаил Илларионович последние недели чувствовал себя все хуже и хуже. Тишина в комнате натянулась, как струна. Даже Голицын, обычно веселый, и тот не проронил ни слова, пока за окнами метель бросала снежные хлопья.
На следующий день больной хозяин сидел в коляске моей разработки, укрытый пледом.
— Вот и настал час… — пробормотал сильно постаревший фельдмаршал, очевидно уже знавший новости. — Ну что же, паны-германцы, ежели вы снова к французу в подолы, тогда и вам на орехи достанется.
Сделал знак, писари поспешили за свечами, картами, чернилами.
— Отписать государю немедля! И Платову, чтоб в тылу огонь развел, докуда француз не проснулся. А Витгенштейну идти к Берлину, пусть знает король, что русская сабля не тупее его прусских штыков.
На пороге показалась Люция, закутанная в темный плащ, тайком сделав знак подойти. Пока Кайсаров диктовал послание государю и Платову от имени хозяина, а Голицын отпаивал чаем гонца, Люция шепнула:
— Завтра встретимся в Летнем саду, внутри павильона.
И поспешила скрыться, оставив запах жасминных духов.
На следующий день я поспешил к месту свидания. Оранжерея стояла в глубине сада, укрытая толстыми рамами. Сквозь стекло снаружи гуляла стужа, а внутри дышалось влажным теплом. Лампы чадили, отражаясь в стеклянных стенах, как будто мы оказались в тропическом царстве. Люция стояла у фикуса, закутавшись в тот самый плащ, что был на ней вчера вечером. Милое и теперь уже дорогое мне лицо озарялось ровным пламенем фонаря.