Все шло как будто бы прекрасно — Михаил Илларионович добился того, чего хотел: победа была, и мир казался уже не за горами. Единственное, что портило настроение, это старое, закоренелое недоброжелательство царя. Ну и что, что Александр пожаловал ему за победу над турками графский титул, словно это могло что-нибудь значить? Стать графом можно было и не побеждая никого. Например, тот же французский эмигрант Ланжерон получил графский титул, не одержав никакой победы: единственным его подвигом оказалось то, что Ланжерон изменил своей родине и принял русское подданство. Вся Дунайская армия, все генералы, друзья, сослуживцы, единодушно считали, что за уничтожение лучшей турецкой армии Кутузову полагался фельдмаршальский жезл. Я видел его настроение. В глубине души он и сам ждал такого подарка от государя. Теперь же, в часы ночной бессонницы он все чаще думал о доме, все-таки сказывались шестьдесят шесть лет, из которых больше половины провел в военных походах. Так и написал из Бухареста любимой дочери Лизе:
«Ты не можешь представить себе, дорогой друг, как я начинаю скучать вдали от вас, без дорогих мне людей, которые единственно привязывают меня к жизни. Чем дольше я живу, тем больше вижу, что слава — это только дым. Я всегда был философом, но теперь стал им в высшей степени. Говорят, что каждому возрасту свойственна своя страсть. Моя в настоящее время — это страстная любовь к моим близким, в то время как общество женщин, которого я ищу, — только развлечение. Мне смешно на самого себя, когда я размышляю о том, как я расцениваю и свое положение, и власть, и те почести, которыми я окружен. Я всегда вспоминаю Катеньку, сравнившую меня с Агамемноном: а был ли Агамемнон счастлив? Моя беседа с тобой не весела, как видишь, но я заговорил в таком тоне оттого, что уже восемь месяцев не видел никого из своих».
А турки в Бухаресте не стали торопиться с подписанием мира. Иван Ильич объяснял, что не только французы, но и австрийцы и англичане — каждый в своих интересах — прилагали усилия к тому, чтобы Турция не заключила мира. Султан не знал истинного положения вещей.
— В Константинополе не хотят верить, что их армия разбита, — развивал он свою мысль за обедом. — Великий визирь на свободе, у Рущука остались какие-то войска, — значит, он думает, как будто бы все еще можно вернуть.
— Не вернуть, а начать сызнова, дорогой Ваня, — отвечал хозяин, протирая салфеткой прибор. Второй денщик Нечипор лихо менял блюда стола. Прохор кипятил самовар. — Однако, глядучи на события, — продолжал Михаил Илларионович, — Порта имеет свой интерес в нашем разладе с ней. В Зимнем дворце, в придворных гостиных и салонах им кажется, что легко заставить битых турок мириться. Не знают, сколько тонких, остроумных ходов надобно сделать, чтобы добиться поставленной цели. В Константинополе ведь не все стоят за мир, верно я разумею?