— Все ясно, ваше высокопревосходительство! — Прочтя, Михаил Илларионович слегка поклонился, как бы благодаря Чичагова за то, что он привез царскую милость. — До ратификации договора я, Павел Васильевич, вынужден буду еще обождать здесь!
— Пожалуйста! — снисходительно ответил Чичагов.
Турки ратифицировали договор. Михаил Илларионович попрощался с войсками. Официально все произошло идеально быстро. Его попросту отстранили от дел. Формально — за «отсутствие достаточной активности в действиях против противника». Фактически — за «самостоятельность, за то, что слишком многое решал сам», без оглядки на Петербург.
— Комитет министров… — поделился он в штабе, прощаясь с офицерами. Те все как один поднялись при его появлении. — Сидите, сидите, господа. Чай не государи мы, не цари и не боги. Да и Светлейший Потемкин, перед кем мы вставали, храни его господи, уже почиет в мире. — Пожал каждому руки. — Ну, значит, и я снова при министрах. Однако, не сиднем буду сидеть, уверяю вас, господа.
В тот же день вызвал меня, Ивана Ильича, Резвого и молодого адъютанта-корнета. Даже Прохора позвали, куда ж без него, а вместе с ним и Нечипора.
— Едем, братцы мои, — сказал он, уставившись в пламя свечи. — Не в отставку, а в столицу. Заглянем по пути в Горошки, порыбачим пару деньков. Нас ждут иные рубежи. А ты, Гриша, свои чертежи не теряй. Право слово, я не буду удивлен, если они снова понадобятся.
Ехали долго. Ночевали в селениях, а порою и на почтовых станциях. Прибыли в родные края, где Нечипор прослезился, вспомнив усадьбу. Прохор как всегда был недоволен. В Горошках пробыли недолго, но успели порыбачить, отдохнуть от дороги. Потом снова в пыльной коляске. Петербург встретил нас не белыми ночами, а серой, вязкой осенью. Грязный снег, порывы ветра с Финского залива, угрюмые кареты на набережных. Расположились во временном жилье близ Летнего сада, потом перебрались в дом хозяина. Иван Ильич уехал к себе. От Платова лежало несколько писем. Домочадцы встретили отца и мужа радостными объятиями. Михаил Илларионович бывал в Зимнем почти ежедневно, но большей частью по второстепенным делам. Я продолжал работу в подвале особняка, где мы оборудовали нечто вроде мастерской. Вход туда знал только Резвой, Иван Ильич, да иногда заглядывал Прохор с кружкой чаю или новыми гвоздями. Второй адъютант из корнетов приносил бумаги, чертежи, записки от чиновников военного ведомства. Вскоре в коридорах министерств и сената зачастила одна и та же фамилия: Аракчеев.
Он снова возвысился, почти незаметно, но с полной поддержкой Александра. Генерал строгого вида, с лицом, будто высеченным из камня, и голосом, в котором не было интонаций, он появлялся в кабинетах, отдавал короткие распоряжения, и исчезал. После него оставались штабные реестры, расквартировки, инструкции на десятки страниц.