— Мне кажется, это нужно было сделать ещё года три назад, — сказал мой отец, — а то и раньше, когда пациент был скорее жив, чем мёртв, но я не эксперт, поэтому пусть хотя бы так. А ты что думаешь? — посмотрел он на меня.
— Что надо искать работу. — Хороший секс и вкусная еда делали меня беспечной.
— Уже что-нибудь присмотрела? — спросил меня такой же потерявший бдительность Яр.
— Да. Нашла работу своей мечты, — выдержала я театральную паузу, дожидаясь полного внимания мужчин. — Переворачиватель пингвинов. Не уверена, что меня возьмут, — претендовать на одно из двух мест в мире, конечно, очень амбициозно. И немного пугает, что это всё же полярная станция в Антарктиде, но, думаю, я бы смогла.
— И в чём заключается работа? — спросил папа.
— После взлёта и посадки самолёта обходить аэродром и ставить на ноги пингвинов, которых звуковая волна переворачивает на спину.
— А сами они подняться не могут? — удивился Тропинин.
Я довольно улыбнулась: попался. Я именно этого и ждала.
— Проблема в том, что в природе не бывает ситуаций, когда пингвину пришлось бы упасть на спину, поэтому да, они не могут. И человек исправляет ситуацию, которую сам и создал. Но вы представляете, как это прекрасно: целыми днями поднимать пушистые задницы и чувствовать себя спасителем мира. Никакого стресса, никаких заявок, только пингвины и вечная мерзлота.
Момент не хотелось портить. Каждый задумался о своём.
И лично я — о том, что, как бы не выглядела снаружи: довольной, беспечной, улыбающейся, — в душе сейчас я была похожа на опрокинутого навзничь пингвина, и виной тому опять был Шестов.
К старой боли добавилась новая. Но сейчас я была зла как никогда.
Нет, я была в ярости.
Взявшись помочь папе, я собрала грязные тарелки и понесла их на кухню. Готовить я, может, и не умела, но уборка — прямо моё. Особенно когда убираться — одно удовольствие: всё красиво, функционально и удобно, как у моего папы. Раковина у окна, вид на сад (сейчас такой красивый, заснеженный), посудомойка на большую семью (с запасом), полотенца в цвет, махровые и пушистые, а не такие, что один раз руки вытер — и мокрое.
Мои мужчины мне помогли, а потом вышли поговорить на веранду.
Я пообещала сварить им кофе.
Но первым делом швырнула в раковину кружку. Ту самую, из которой обычно пил Шестов и которая нравилась ему больше остальных.
— Сука! — выдохнула я, глядя на обломки в каменной раковине.
— Ребёнок, всё в порядке? — крикнул папа.
— Да, пап! Кружку разбила! — крикнула я в ответ и стала собирать осколки.
Фантазия рисовала сцены одна прекраснее другой: как я швыряю эти осколки в Шестова, как вцепляюсь ногтями в его благородное лживое лицо и царапаю до крови, как толкаю этого сраного лицемера, он падает, а я пинаю, пинаю, пинаю его со словами: «Сдохни, тварь!»