Лёха посмотрел на самолёт, потом на Роже и мрачно ответил, что дождь сегодня был какой-то слишком уж крупнокалиберный.
Так что всё было почти честно. Почти как с кошкой, которую на спор пытались накормить горчицей: пока пихали — не получалось, а стоило намазать зад — и сразу процесс пошёл. Громко, добровольно и с песнями.
Затем появился капитан Поль, Лёхин непосредственный командир, самолёт которого после того памятного вылёта тоже переселился в техническую часть.
Он возник перед Лёхой внезапно, с той самой улыбкой чеширского кота, за которой обычно следуют особенно выгодные, интереснейшие для одной из сторон предложения, и, не повышая голоса, аккуратно отобрал у него «Кёртис» с крупнокалиберными браунингами.
— Там твоих двенадцать и семь всё равно нет, это не наш калибр, — сказал Поль буднично. — А наши семь и пять ты найдёшь в любой дыре.
И, не давая времени на возражения, организовал ему взамен другой самолёт.
Лёха посмотрел на него и сразу понял, что это как любовь с первого взгляда. Или да, или нет. И пока он был не готов ответить.
Этот «Кёртис» был латанный-перелатанный, с незакрашенными латками на крыльях, словно его собирали из воспоминаний, слухов и пары честных проклятий. Четыре пулемёта — все из ремонтной части, — и вид у него был такой, будто машина уже всё повидала и теперь просто хочет, чтобы ей дали спокойно отправиться на запчасти.
— Зато надёжный, — с тем же чеширским выражением добавил Поль. — Новьё! Только что из ремонта!
Лёха вздохнул, провёл рукой по фюзеляжу и понял, что песня уже закончилась, а горчица всё ещё жжёт.
Шесть самолетов для генерала де Голля
16 мая 1940 года, штаб 4-й
бронетанковой дивизияи, пригороды Сиссон, 35 км от города Реймс, Шампань, Франция.
Де Голль не спал вторые сутки.
Сначала потому, что некогда было. Потом — потому что сон показался ему роскошью, недопустимой в момент, когда страна трещала по швам, а фронт существовал уже скорее на бумаге, чем в реальности.
Ещё вчера утром он командовал полком у Меца, привычно игнорируя половину приказов и пытаясь удержать танки в кулаке, а не раздать их поштучно, как того требовали очередные вопли из штаба. К вечеру того же дня он уже ехал бригадным генералом на северо-запад, в сторону Лаона, с новой дивизией, которой, по сути, ещё не существовало. Была лишь формулировка — 4-я бронетанковая дивизия. Всё остальное предстояло собрать из обломков, остатков, брошенных частей, случайных батальонов и техники, уцелевшей больше по недоразумению, чем по плану.
Он собирал её по дорогам. По обочинам. По паркам техники. По штабам, где ещё оставались офицеры, не успевшие сбежать или запутаться в приказах начальства. Связи можно сказать не было. Карты устарели быстрее, чем их успевали раскладывать. Части числились там, где их уже не существовало, а те, кто реально стоял на позиции, числились отступившими или вовсе пропавшими.