И вдруг тёплые нежные руки осторожно обняли его сзади.
Роберт вздрогнул, а потом почувствовал тонкий, едва уловимый запах розы — родной, сводящий с ума, тот самый, который узнал бы среди тысяч других.
Всё внутри мгновенно рванулось навстречу этому теплу. Он резко обернулся, потянулся к ней, пытаясь увидеть лицо, коснуться губами…И проснулся.
Роберт с трудом сел на кровати, грустно улыбаясь:
— Ах, как жаль, что это только сон и что он оборвался на самом интересном месте!
Тело ныло так, будто он несколько дней пролежал в тесном деревянном ящике. Голова кружилась, перед глазами плыли радужные круги, в ушах стоял глухой шум.
На шатающихся ногах Роберт добрался до кухни, поставил чайник и тяжело опустился на табурет. Его знобило. Закутавшись в плед, он сидел, обхватив руками голову, и смотрел на дрожащий огонь газовой конфорки, ожидая, пока закипит вода.
Мысли сами собой снова возвращались к Яне.
Он вдруг начал представлять, как однажды сделает ей предложение, познакомит с мамой, и всё наконец станет простым и настоящим — без этой вечной тревоги, ревности и мучительной неизвестности. Они смогут быть вместе открыто, не скрываясь и не оглядываясь по сторонам.
Он думал о ней почти болезненно — вспоминал её запах, волосы, взгляд, тонкие руки, то, как она смущённо отворачивалась, когда ловила на себе его взгляд.
И вслед за этим воображение сразу начинало уносить его дальше.
Он представлял, как обнимает её, прижимает к себе, покрывает поцелуями, как она доверчиво тянется навстречу, как дрожит в его руках. От этих мыслей внутри всё начинало гореть, а сердце колотилось всё сильнее.
Роберт резко встряхнул своей светлой шевелюрой, пытаясь отогнать наваждение.
«Ждать… ждать и пасти её, как овечку, чтобы никто не увёл… Только это мне и остаётся».
Он горько вздохнул и отпил горячего чая.
Болезнь отступала медленно, а время, наоборот, бежало пугающе быстро.
Наконец, укутав горло тёплым ангорским шарфом, Роберт смог выйти из дома.
Уже вечерело. Февральские сумерки стремительно сгущались, небо затянули тяжёлые свинцовые тучи. Дома казались тёмно-серыми и мрачными, а редкие прохожие напоминали безликие чёрные тени. Крупные хлопья мокрого снега, подхваченные резкими порывами ветра, били в лицо и, едва коснувшись земли, тут же превращались в грязную вязкую слякоть.
Роберт медленно шёл по улице и вдруг остро почувствовал себя частью этого серого, холодного мира.
Ноги сами привели его в «Белую Акацию».
— Привет, — Роберт даже оживился, увидев Серёгу. — Сделай мне чаю, будь другом.
— О, какие люди! — обрадовался бармен. — Давненько тебя не было. Ты чего такой бледный?