Есть и другие слезы.
Тихие слезы огорчения, горькие слезы обиды, обжигающие, как кислота, слезы горя, слезы усталости и слезы беды, слезы радости и слезы счастья, слезы, слезы, слезы…
Как жаль, что я так и не научился их различать.
Возможно, это не моя вина, просто мои бывшие девушки плакали очень редко. А может, я просто невнимательный чурбан, как и все мужчины (по мнению плачущих женщин). Может быть. Но одно я знаю точно: я не могу пройти равнодушно мимо плачущей девушки.
Даже если я ее не знаю.
Я толкнул дверь и шагнул в комнату.
Такая же, как и наша: шесть кроватей, тумбочки, стол, стулья. Не чувствуется никакого женского уюта, который якобы сам собой появляется там, где поселяются девушки. Потому что уют появляется трудами этих самых девушек и для его создания нужно чуть больше времени, чем одна неделя.
Уюта в комнате не было. Плачущая девушка — была.
Она стояла у окна, глядя вниз — нет там ничего интересного, двор и пыльные деревья — и тихо всхлипывала.
— Уйди, — не оборачиваясь, сказала она.
— Ты даже не знаешь, кто я, — хмыкнул я.
Плакса обернулась.
Мать моя в зеленой шляпе! Знал бы, кто здесь — тыщу раз бы подумал, прежде, чем зайти!
— Уйди, — всхлипнула Ланита, шмыгнув покрасневшим носом.
— Уже ушел, — сказал я, не двигаясь с места.
— Не ушел, — отвернулась она.
— И не уйду. Кто тебя обидел?
Нет, я не сомневался, что обидевший Нитку сто раз уже об этом пожалел и его труп, возможно, лежит под кроватью, завернутый в персидский ковер. Но… Даже самую сильную девушку, в любом плане сильную, хоть в физическом, хоть в моральном, можно обидеть. Иногда даже проще, чем слабую: там, где слабый согнется, чтобы потом выпрямиться, сильный с хрустом сломается.
— Никто.
— Где живет этот Никто? Я ему ноги выдерну и спички вставлю.
— Уйди.
Ланита села на кровать и закрыла лицо ладонями. Я осторожно присел рядом, на самый краешек.
— Не реви.
— Я не реву.
— Не реви.
— Я не реву.
— Это ты ревешь или я реву?
Ланита, похоже, всерьез задумалась над этим абсурдным вопросом. Видимо, сказка про мужчину в самом расцвете сил ей незнакома[1].
— Отстань, — с исконно женской логикой нашла она ответ.
— Я и не пристаю.
— Еще не хватало!
Она, наконец, убрала руки и показала свое лицо, круглую мордашку, с красным от слез носом и припухшими глазами. И небольшими веснушками…
— Не пялься.
— Я просто смотрю, не попала ли тебе соринка в глаз.
— Что за белиберду ты говоришь⁈
Вовсе и не белиберду. Белиберда, если верить старику Далю, есть слова, смысла не имеющие[2]. А ми слова имеют вполне определенный смысл — они отвлекают тебя от собственных переживаний.