– Горе чесночное, – обмываясь над умывальником, все так же по–доброму ворчал блондин.
Но мне было все равно. Потому что я залипла на обнаженное по пояс тело и молчаливо пускала слюни, глядя, как по мускулистому торсу сбегали ручейки воды куда–то за пояс мужских брюк.
Мой мозг, казалось, был ясен и светел, как никогда ранее, поэтому глаза жадно следили за маленькими шаловливыми капельками, с полным энтузиазмом додумывая, а что же там, ниже.
– Теперь мы с тобой на равных, – не прекращая свое занятие, вдруг усмехнулся мужчина, обернувшись.
– Почему? – не ожидая такого поворота, резко сместила взгляд в сторону, словно меня застукали на месте какого–то преступления. Интересно, а зыринг вообще наказуем?
– Потому что в мокром белье, – хохотнул Надюха, возвращаясь к своему занятию. – Подмочила ты мне репутацию, однако.
Если бы только было куда, я бы непременно собралась и сбежала. От стыда. От смущения. И от собственной неопытности в амурных делах. Потому что любая другая на моем месте, подошла бы к доктору со спины, приобняла бы его, скользя ладонями по влажной коже, оставила бы несколько сводящих с ума поцелуев вдоль позвоночника…
Но не я. Слишком неуклюжая для подобных вещей. Да и всегда считала, что инициативу должен проявлять мужчина.
А потому, лишь сильнее загрустила и скуксилась.
– Ну и чего ребенок тут загрустил? – внезапно раздался надо мной чуть более суровый голос. А я даже не заметила, как стих шум воды, как мужчина подошел ко мне, – настолько погрузилась в процесс самобичевания. В который уже раз за сегодня? Может стоило начинать искать плюсы?
Только подобное отеческое “ребенок” слишком сильно резануло по ушам. Какая бы я ни была, но женщина. По сути, один на один с полноценным половозрелым мужчиной. И мы, мягко говоря, в некоторых вопросах гораздо ближе, чем часть супругов.
Много жен позволяет себе, прости Господи, обрыгать мужа? Учитывая соцсети, которые показывают дамочек, встающих в четыре утра, дабы навести марафет, приготовить мужу завтрак и разбудить его минетом, то… я как бы на полшага впереди.
В конце концов, меня еще не выгнали на улицу. Может Надеждин как раз любит что–то такое, странное, не с изюминкой, а с перчинкой? Но плакать все равно хотелось.
От обиды и безнадеги. А еще я подумала, что если огреть Максима Александровича по голове, может он в беспамятстве в меня влюбится или, хотя бы, польстится, дабы мы скрасили друг другу приближающийся Новый год?
– Вы очки потеряли, а? – подняла недовольный взор на блондина.
– У меня идеальное зрение, злючка, – во все тридцать два улыбнулся мужчина.