Я понимал, что мы стоим на пороге фундаментального сдвига. Электродвигатели смогут заменить неповоротливые паровые махины и дизеля в цехах. Но инфраструктура… Боже, нам придется изобретать всё: от изоляции проводов гуттаперчей до распределительных щитов. Каждая мелочь требовала инновации, каждый шаг был прыжком в неизвестность.
Раевский получил в свое распоряжение бывшую кладовку в конце коридора мастерских. Теперь это была наша «электрическая лаборатория». Там постоянно пахло кислотой из гальванических ванн, канифолью и тем специфическим ароматом прогресса, который не спутаешь ни с чем. Стеллажи ломились от катушек, а на верстаке постоянно что-то щелкало.
Мирон Черепанов зашел к нам через пару недель. Он долго стоял у работающего генератора, наблюдая за вращением вала. Его ум механика переваривал увиденное с пугающей скоростью.
— Значит, Андрей Петрович, если мы крутим вал — в проводе рождается эта сила? — он указал на искрящие контакты.
— Именно так, Мирон. Магнит толкает энергию внутри меди.
— А если… — парень замялся, потирая испачканный мазутом лоб. — А если сделать наоборот? Если загнать эту силу в провода из другого генератора, эта штука начнет вращать вал сама по себе? Без пара и без нефти?
Я посмотрел на него и невольно улыбнулся. Этот самородок только что, на моих глазах, самостоятельно вывел принцип работы электродвигателя. Он просто увидел логику там, где другие видели колдовство.
— Начнет, Мирон. И это будет мощнее любого пара, потому что эта сила не знает усталости.
Лето 1826 года вгрызалось в уральские хребты изнуряющим зноем и тучами гнуса, но на просеке между Невьянском и моим «Лисьим хвостом» этого словно не замечали. Воздух здесь дрожал не от жары, а от непрекращающегося звона кувалд и надрывного хрипа сотен глоток. Егор и Михей, стали настоящими полевыми командирами строительной лихорадки. Они вели свои бригады навстречу друг другу, вбивая стальные костыли в шпалы с таким остервенением, будто от каждой версты зависела их жизнь. Я смотрел, как под лучами полуденного солнца блестят спины рабочих, покрытые смесью пота и пыли, и понимал — этот ритм уже не остановить. Сорок верст тайги, которые раньше казались непреодолимым хаосом бурелома и болот, медленно, но верно подчинялись воле человека и ровной геометрии рельсов.
Настоящим испытанием для нас стал скальный выступ, преградивший путь на тридцатой версте. Лебедев, поправляя свои вечно запотевшие очки, настоял на тоннеле. Пробивать восемьдесят саженей сквозь гранитную плоть горы казалось безумием, но инженер был непреклонен — крюк в обход сопки сожрал бы слишком много времени и ресурсов на лишние повороты. Мы использовали простейший черный порох, закладывая заряды в высверленные шурфы. Каждый взрыв отзывался в груди тупым толчком, а затем из зыбкого марева пыли выходили каменотесы, вручную зачищая своды. Тоннель получился мрачным и узким, но когда первый солнечный луч прошил его насквозь, коснувшись свежей насыпи с другой стороны, Лебедев впервые на моей памяти скупо улыбнулся.