За меня, кстати, просили отпустить целую сотню арестованных революционеров, томящихся в тюрьмах на материке. Приблизительно столько же обещали дать за Челидзе. А когда речь зашла про барона Дигриаза, то Лавров что-то пробормотал невнятное, похожее на ругательство, и сказал, что в американце их сторона не заинтересована. Ценности, мол, не несёт никакой, но, чтобы просто спасти его жизнь, они готовы рассмотреть на обмен кого-то из низшего звена арестованных на большой земле революционеров.
То ли переговорщик не знал о роли Дигриаза, то ли, напротив, старательно делал вид, что не знал. В любом случае, важность хрономанта сильно занизили, но при этом не перевели из южной тюрьмы, держа его вместе с Лаурой.
Систему питания обоих защитных контуров, блокирующих магию пленных одарённых, вынесли на несколько промышленных генераторов и за пределы энергетики Конструкта. Разумное решение, когда твой Зодчий работает из-под палки. Но в моём случае бессмысленное.
— Что молчите, ваше благородие? — продолжал допытываться Каускас. В воздухе похолодало. На опустевшей тарелке проступил иней. — Вы слишком важная птица для того, чтобы говорить с человеком, который добился всего сам, а не с помощью знатного папочки?
— Твоя задача следить за мной, а не провоцировать, — спокойно произнёс. — Так что подбери свой дар, сядь ровно и следи.
— Ты не дерзи, граф, — сжал кулаки латыш. Тарелка на столе треснула. — Не дерзи. Я тебе кровь выстужу и скажу, что ты бежать пытался. Мне поверят.
— Разумеется, — я развернулся и двинулся к кубу, а за моей спиной возник экран, на котором громко проигралась видеозапись с угрозой. — Мне отправить это Альфе?
Латыш-литовец скрипнул зубами, резким движением взял журнал и уткнулся в него. В комнате сразу потеплело.
— И кстати, — обернулся к нему я. — Это было «Два с половиной».
Глаза его потемнели, но упоминание Альфы работало прекрасно. Эти свободные люди, выступившие против режима и диктата, очень боялись Алису Каменскую и ту власть, что стояла за ней.
До вечера я продолжил приготовления, ограничиваясь мельчайшими внедрениями, необходимыми мне для основного удара. А сразу после заката отворилась дверь, и на пороге появилась Инга.
— Пора, — сказала она. Каускас неторопливо поднялся с кресла, чуть поклонился, делая приглашающий жест мне:
— Прошу вас, благородие!
Сейчас он был похож на уродливое пугало, склонившееся на ветру. Я представил драную шапку, рваное пальто и продетую в рукава гнилую швабру. Лицо даже менять не пришлось.
Тёмный Скульптор зашевелился:
«Да-да! Дай!» — прошептал он мне, а я стёр картинку, успокаивая внутреннего творца. Улыбнулся литовцу-латышу.