Интерлюдия: Дневник Пятницы (Четыре минуты в аду)
Пронзительный, непрерывный писк кардиомонитора ввинтился мне прямо в мозг. Прямая зеленая линия. Мбаса мертв.
Меня зовут Жан Поль Нгуду Тамси. Еще три года назад я сидел в уютном кафе на бульваре Сен-Мишель в Париже. Я пил горячий эспрессо, курил крепкие французские сигареты и с жаром спорил с однокурсниками по Сорбонне о марксизме, свободе и судьбах угнетенной Африки. Мы цитировали Сартра. Мы верили, что черному континенту нужна лишь искра просвещения, чтобы сбросить цепи.
Какими же самонадеянными идиотами мы были.
Свобода пахнет не свежими газетами и кофе. Свобода, реальная власть и политика пахнут так, как сейчас пахнет в этом бетонном бункере: вскрытой грудной клеткой, формалином, страхом и железом.
Мои руки трясутся так сильно, что я едва не роняю лоток с зажимами. Я вжимаюсь спиной в ледяную стену, пытаясь стать невидимым. Но здесь от них не спрятаться.
Я смотрю на Альфонсо. Мой хозяин. Человек, который купил выпускника факультета политологии за ящик советской сгущенки на невольничьем рынке и дал мне издевательскую кличку «Пятница».
Сейчас он стоит по локти в крови одного из самых страшных диктаторов Африки и… улыбается. Его красивое, породистое лицо искажено животным азартом. Для него это не спасение жизни. Для него это игра. Он хищник, который играет с плотью, как механик с деталями сломанного двигателя. В его идеальной шелковой рубашке нет ни капли сочувствия. Он дьявол. И самое страшное — он чертовски обаятельный дьявол. Когда он шутит, тебе хочется смеяться вместе с ним, даже если он при этом отрезает кому-то ногу.
Но Альфонсо — это хотя бы человек. Извращенный, циничный, гениальный, но человек. Он любит женщин, дорогие костюмы и адреналин.
А вот тот, кто стоит в тени… Виктор Крид.
Но не могу смотреть на него дольше двух секунд. Мой желудок сводит судорогой каждый раз, когда его пустой, мертвый взгляд скользит по мне. На улице плюс сорок, а он в тяжелом шерстяном пальто. Он не потеет. Я ни разу не видел, чтобы он ел или спал. Он похож на древний труп, который забыли закопать, и теперь он ходит по земле, принося с собой холод.
И его големы. Те бледные солдаты за дверью. Я видел их в деле. Они не разговаривают. Они не моргают, когда им в лицо летит пыль. Когда в пустыне бербер выстрелил одному из них в плечо, тот даже не повернул головы — просто поднял автомат и разнес стрелку череп. У них нет души. Я читал про големов в старых книгах, но считал это сказками. Теперь эти сказки охраняют дверь в операционную с советскими автоматами в руках.