— Мари…
— Ладно, если хочешь, сначала поужинаем в рыбном ресторанчике, — улыбнулась она и пошла на рабочее место.
Кшистоф вышел, поймав стажера-лиса, подтолкнул его в свой кабинет.
— Следи за медведем, — приказал он. — Он въехал в город уже человеком. Если снова обернется, сразу сообщай.
— Есть, — кивнул тот.
Микаэль вошел в концертный зал, сел в кресло и кивнул Эльзе.
— Начинай.
— Я не все могу сыграть, — буркнула Эльза, не глядя на альфу. — Только партии для фортепиано. Откуда взялись эти ноты?
— Перед тем, как задать мне вопрос, ты должна спросить разрешения, — ровно заметил альфа. — Их отдала мне безутешная вдова композитора.
— Я бы поспорила с тем, что смерть мужа сильно ее огорчила, — возразила Эльза.
— Второе замечание: ты никогда не будешь со мной спорить, — сказал альфа. — Хотя можешь высказать свое мнение, если я о нем спрошу.
Эльза закатила глаза к потолку.
— Смерть мужа действительно не стала для нее ударом, — продолжил альфа, разглядывая Эльзу. — Ведь она сама его и убила.
— Айседора⁈ — Эльза посмотрела на Микаэля, но, встретившись взглядом с ледяными глазами, отвернулась.
— Ее слегка подтолкнули, заинтересовали… К тому же у нее были личные счеты с мужем. Я не вникал. Этим занимался Джонни. Кстати, интересно, где он…
Альфа прикрыл глаза, и Эльза почувствовала неясную зовущую тоску в груди.
— Мы можем общаться на расстоянии, — пояснил Микаэль. — Это очень удобно. Давай же, играй, Элли. Мне не терпится послушать.
Эльза, вздохнув, положила руки на клавиши и взяла первый аккорд. Она играла не для альфы. Музыка, созданная Дробовицким, была написана будто специально для нее. Пронизанная отчаяньем, безысходностью и трагедией, она звучала в ее душе, срываясь с кончиков пальцев и наполняя зал до самого звездного купола.
Микаэль откинул голову назад и закрыл глаза, наслаждаясь.
Поднявшись на верхний этаж, Джонни открыл дверь и вошел в пустой зал. Панорамное окно плеснуло в него всполохами заката, окатило густым золотом, и он прищурился, прикрываясь рукой от солнца. Сняв со стены одинокую картину с водяными лилиями, открыл старый, потемневший от времени сейф и вынул из него черный череп с длинными клыками. Джонни поднес его к лицу, заглянул в пустые глазницы.
— Надеюсь, ты утолишь мой голод, Бальтазар.
Он вдруг вытянулся по струнке, замер, задрожал, как щенок, завидевший хозяина. Стиснув зубы, оперся рукой о стену.
— Не сейчас, Микаэль, — пробормотал он. — Только не сейчас! Я занят!
Глаза его подернулись серебристой пленкой, которая постепенно растаяла, сменяясь привычной чернотой. Выдернув из-под кресла шкуру и перекинув ее через плечо, Джонни вышел из зала.