Спустя полчаса погрузки и последних приготовлений дирижабль мягко поднялся в воздух и отправил меня в сторону родных земель.
От Мурманска до нужной мне точки, в принципе, было не так далеко — порядка трёхсот-четырёхсот километров, и полётное время на Горе составило бы что-то около светового дня. Но с учётом того, что в Мурманске мы приземлились уже после захода солнца, отправляться куда-либо ночью я не стал. И вовсе не потому, что чего-либо опасался, — нет уж. Скорее, предполагал использовать Гора не на всём пути нашего перемещения. В конце концов, поддержание целостности химеры может и не жрало мой резерв так люто, как раньше, однако же была у меня мысль на безлюдных просторах севера попробовать ещё один вариант перемещений. А для этого мне необходима была ясная погода — может, не солнечная, но с учётом зрения Гора светового дня должно было хватить.
Пока что я снял самый обычный номер в гостинице «Северный путь», сытно поужинал настоящей едой и отправился отсыпаться. Казалось бы, выспаться я должен был ещё в дирижабле, однако там такого счастья не случилось.
С учётом того, что пока мы были в полёте, представители наших северных кланов, видимо, всё-таки взялись за создание погодно-климатической аномалии на Балтике, в пути наш бедный курьерский дирижабль милосердно трясло и бросало, едва ли не как щепку в водовороте воздушных течений, резко меняющих своё направление. И хоть капитан очень старался не сбиться с курса, само путешествие наше продлилось вместо предполагаемых пятнадцати часов все двадцать, ибо некоторые атмосферные фронты проще было обойти, чем пытаться пройти над ними либо под ними. Когда за работу брались на таком огромном участке территории, аукалось это везде вокруг, а не только на Балтике. Так что, почувствовав себя внутри дирижабля словно белок в миксере, я с радостью воспользовался возможностью отоспаться перед дорогой.
На этот раз восточные перевороты мне не снились, как и нездоровые отношения между Кхимару и Инари. Зато снилось, будто бы я увяз в некой паутине — липкой, отвратительной и разъедающей кожу. Она пробиралась серебристыми нитями внутрь тела, пытаясь проникнуть всё глубже, но организм отчаянно сопротивлялся, не давая ей такой возможности. А ещё она забивала все органы чувств, лишая даже ориентации в пространстве: непонятно было, не то я парю в воздухе, не то плыву, не то лежу в сырой земле. И было это настолько отвратное чувство, от которого начинала кружиться голова и хотелось вывернуть наизнанку всё съеденное когда-либо, включая и магическую отраву, которой меня, видимо, пытались не то переварить, не то отравить.