Он нарисовал основные здания, соединил их линиями коридоров.
— А вот здесь, — он ткнул пером в точку за главным корпусом, — площадь и Астрономический шпиль.
Он протянул мне схематичную, но очень понятную карту.
— Этого вам пока хватит.
Он отложил перо и посмотрел на меня в упор.
— А теперь, Алексей, скажите мне, о чём вы на самом деле хотели спросить, когда пришли сюда.
Он не поверил моей отговорке. Он ждал правды.
Я взял карту, которую он нарисовал. Она была простой, но понятной.
— Спасибо, — я улыбнулся.
А затем, не меняя тона, не отводя взгляда, я задал вопрос, который теперь стучал у меня в висках.
— Лекарь… что вы слышали о «Чёрных Химерах»?
Рука Степана Игнатьевича, тянувшаяся к чашке, замерла на полпути. Его лицо, до этого спокойное и немного уставшее, на мгновение окаменело. В его глазах мелькнул холод. Тот самый, который я видел у него, когда он впервые пришёл ко мне в палату.
Он медленно опустил руку.
— Откуда вы знаете это название? — спросил он тихо, и его голос был абсолютно лишён эмоций.
Это был не просто вопрос. Это был допрос.
— Не важно, — отрезал я, не давая ему уйти от ответа. — Вынужден задать ещё один вопрос.
Я подался вперёд, и мой голос стал жёстким.
— Студент Шуйский, которого нашли мёртвым в Запретной секции. Он… он выполнял поручения для «Химер». Приносил им части тел. Отсюда. Из вашего лазарета.
Я смотрел, как меняется его лицо.
— У меня в голове не укладывается… как ему это удавалось. Вы знали об этом?
Последний вопрос прозвучал как выстрел. Я не просто спрашивал. Я обвинял.
Степан Игнатьевич медленно поднялся из-за стола. Он подошёл к шкафу, достал оттуда бутылку с тёмной настойкой и плеснул себе в стакан. Он не предложил мне.
Он сделал большой глоток.
— Знал ли я? — он горько усмехнулся. — Нет. Не в полной мере.
Он повернулся ко мне, и в его глазах была такая боль и усталость, что мой пыл немного поугас.
— Я знал, что из морга при лазарете пропадают… образцы. Мелкие органы, ткани, которые списываются после сложных операций или неудачных реанимаций. Я думал, это кто-то из студентов-целителей таскает для своих нелегальных опытов. Пытался поймать его. Но я и представить не мог… — он помотал головой, — … и представить не мог масштаба. Что он выносит части тел студентов, чью смерть мы констатировали.
Он сделал ещё один глоток.
— Я не уследил, Воронцов. Я, глава лазарета, не уследил за змеёй, которая свила гнездо прямо у меня под носом. Это… мой позор. И моя вина.
Он не оправдывался. Он признавал свою ошибку.
Я слушал его, и моё подозрение медленно таяло, уступая место… чему-то другому. Он не врал. Я это чувствовал. Его вина и горечь были настоящими.