— Вот так он и решил, мама, — безнадежно произнесла она. — Больше никаких писем, звонков и признаков жизни. Даже когда я получу «наследство» для Паши, я не смогу узнать никаких подробностей. Но разве это правильно? Конечно, я очень виновата перед Айваром, но почему он захотел просто вычеркнуть меня из жизни? Почему я не могла знать о его здоровье, присылать лекарства, приезжать? Почему, в конце концов, не смогу хоть оплакать его потом по-человечески…
— Глупая ты, Оля, — мягко сказала Анна Ивановна. — Да он так сделал только потому, что ты до сих пор ему дорога. Ведь ты всегда сможешь верить, что он еще жив! У меня после смерти твоего отца такой возможности нет…
Мать приумолкла и Оля, потрясенная этим порывом откровенности, бережно положила руку на ее плечо. Тут в кухню неожиданно вошел Паша и сказал:
— Вы что грустите, девчонки? Перед праздниками не положено! Давайте понемногу готовиться: с вас пироги, а я, так уж и быть, съезжу за подарками в торговый центр.
— И сестренок с собой возьмешь? — спросила Оля с улыбкой.
— Что мне остается делать? — притворно вздохнул мальчик. — Их, конечно, за уши будет не оттащить от нарядов и раскрасок, но я потерплю, если ты улыбнешься.
Он подошел к матери и поцеловал ее в щеку, а потом уважительно дотронулся до руки бабушки. Оля посмотрела на сына с нежностью, в которой проскальзывало что-то похожее на уважение, и еще — на благодарность к тому, чьи очертания она сейчас видела в его добром и не по-детски строгом лице. «Спасибо тебе, Айвар», — подумала она и вдруг ощутила прилив спокойствия.
С отъездом Даниэля Гиди стала меняться и жизнь в семье Андрея Петровича Ли, но совсем по-другому. Дурные вести из Эфиопии будто расшатали некие малозаметные, но важные детали механизма, после чего он посыпался сам собой.
Нерина подалась на «полевые» работы в дальних поездках через несколько месяцев после разговора с Олей, когда ее родители отметили сапфировую свадьбу, или, как говорил Андрей Петрович, «цифру, которую и назвать страшно». Устраивать посиделки с гостями семья не хотела, и Надежда Павловна накрыла скромный стол с корейскими жареными пельменями и салатом из морепродуктов, а на сладкое — русским яблочным пирогом и узваром на меду. Отдав должное лакомствам, Андрей Петрович увлекся каким-то политическим обозрением, а Нерина ушла к себе в комнату и мать последовала за ней. Надежда Павловна принялась расчесывать дочке волосы сохранившейся с детства щеткой. Это когда-то было их любимой игрой, похожей на некий душевный ритуал.
— Знаешь, доченька, ближе к старости особенно понимаешь, что для женщины нет ничего важнее крепкой гармоничной семьи. Мне это, слава богу, удалось, — сказала мать. — Единственное, что не дает покоя, — это твоя неприкаянность. Я-то надеялась, что ты обуздаешь свои причуды, но похоже, ты так и не повзрослела. Все-таки что ни говори, а мы были другими…