Он многозначительно глянул на Ивана Павловича.
— Это должен быть не чиновник, а практик. Человек, который разбирается в вопросе. Человек, который умеет организовывать. И который уже доказал, что может создавать медицинские чудеса на пустом месте. Этот человек — ты, Иван Павлович.
В кабинете повисла тишина. Конечно же отказать не было никакой возможности.
— Хорошо, я создам комиссию, — тихо ответил Иван Павлович. — Чрезвычайную санитарно-эпидемиологическую комиссию при наркомздраве. «Чрезвычайку». Но только… Нужны полномочия, Николай Александрович. Диктаторские. Чтобы не согласовывать каждый ящик хлорки с двадцатью инстанциями.
Семашко рассмеялся.
— Диктаторские? Аполитично рассуждаешь! Раньше за такое могли… да и сейчас… Да шучу я! Конечно все понимаю. Будут тебе диктаторские! Я договорюсь с Владимиром Ильичом, объясню ему все. Он уже в курсе сводок. Он понимает масштаб угрозы лучше многих моих подчиненных. Ты получишь все, что попросишь. Но и спрос с тебя будет — по самой высшей мере.
Иван Павлович кивнул.
И вновь не удалось связаться с Валдисом.
Иван Павлович вышел от Семашко в тяжелых раздумьях, добрался до госпиталя, чтобы набросать на бумаге хотя бы примерный план подготовки, как госпитальный двор пронзил рев моторов. Подъехала закрытая санитарная линейка. Не хороший знак. Из нее выгрузили носилки. Двое мужчин, завернутые в серые солдатские шинели, были без сознания, с синюшными, почти черными лицами. Тихий, клокочущий хрип вырывался из их горла с каждым выдохом.
Профессор Воронцов, уже облаченный в халат и маску, встретил его у входа в инфекционный барак — недавно отгороженное крыло госпиталя, обнесенное колючей проволокой и охраняемое двумя красноармейцами с винтовками.
— Александр Петрович, что за история?
— Иван Павлович, как хорошо, что вы тут! — голос Воронцова звучал приглушенно и страшно устало. — Вот, доставили только что из военного лагеря под Подольском. Шесть человек. Четверо уже умерли в пути или вчера вечером. Здоровые мужики. Заболели вечером — к утру были уже в агонии. У двоих из оставшихся в живых началось кровохарканье.
Иван Павлович молча кивнул. Сердце упало. Знакомый ужас из отчетов материализовался здесь, в двадцати шагах от него.
Они вошли внутрь. Воздух в помещении был густым и тяжелым — видимо Воронцов уже успел дать указания по обработке. Молодец, понимает всю серьёзность ситуации. Впрочем, хочется верить что это не «испанка».
Вдоль стен стояли койки. На двух лежали солдаты. Один, молодой, метался в бреду, хрипло выкрикивая бессвязные слова. Второй, пожилой, с седыми волосами и ввалившимися щеками, лежал неподвижно, лишь его глаза, горящие лихорадочным блеском, следили за каждым движением доктора.