— Парень сказал, сюда подойти к десяти, — тут он прервал меня похожим на клекот звуком, но с какой-то другой интонацией. Если того, с носом, а точнее — без носа почти, он явно отгонял, то сейчас будто лошадь успокаивал. Или оленя. Кто тут у них беспокойнее — не знаю. Он ещё и ладонью над столом эдак качнул пару раз, как собаке по холке, вроде «тихо-тихо».
Я поставил на столешницу пакет, чуть опустил края, чтобы было видно содержимое, но руками барсетку по-прежнему не трогал. Почему-то не хотелось. Прямо перед молчаливым стояла деревянная плошка с вареным мясом и эмалированная кружка с чем-то тёмным. Пакет он сдвинул на край стола тыльной стороной ладони, потом взял со стола нож и продолжил, видимо, ужин. Я про такое только у Урванцева-Обручева-Куваева читал: левой рукой он поднял над миской чей-то мосёл, вгрызся в него, а правой принялся отрезать мясо прямо перед губами. Смотрелось очень экзотично. Нож был традиционный для здешних краев, с простой деревянной рукоятью и глубоким долом с одной стороны. Судя по лезвию, ножик был заслуженным ветераном. Неразговорчивый, похоже, наелся, отложил приборы, точнее один прибор, вытер пальцы салфеткой, взял двумя руками кружку и с шумом сделал два мелких глотка. Так, понятно, точно не какао пьет, двумя-то хапка́ми. Он блаженно развалился на стуле, воротник рубашки чуть разошелся и на горле стали заметны шрамы. Я таких никогда не видел. Казалось, голову ему сперва отпилили тупой пилой, а потом наспех криво и косо пришили обратно. Причем делали и то, и другое в кромешной темноте.
Загадочный якут поднялся, подхватил пакет, а свободной рукой махнул мне, мол «догоняй». Мы дошли вдоль стойки до неприметной узкой лестницы, по которой не то, что вдвоем не разойтись — одному-то тесно. Наверху был такой же темный коридорчик, в конце которого — единственная дверь. Молчаливый вошел и оставил ее открытой. Вздохнув про себя, я пошел за ним. Внутренний скептик было поинтересовался язвительно, что я отвечу, когда урки спросят «кто тебя пустил?», но я его уже не слышал. Открывшаяся картина затмила все дурацкие события длинного дня.
Посреди просторной комнаты с низким, правда, потолком, и без единого окна, стоял дощатый стол. В дальнем углу, «под образами», будь тут образа, сидел жилистый русский мужик с длинным старым шрамом от левой части лба до правого угла нижней челюсти. Аккуратно подстриженный, прилично одетый. Абсолютно седой. Рядом с ним сидели по правую руку двое — русский и местный. Оба темноволосые, с густой проседью, поджарые, сутулые одинаково, похожие, как два родных брата, только от разных родителей. Напротив них сидел парень из аэропорта. Он чуть кивнул мне. Якут со шрамом обошел стол и молча сел рядом с ним. На другом конце стола был народ пожиже, но тоже вполне колоритный. Особенно бросался в глаза натуральный гигант по местным меркам: жесткие черные волосы, узкие глаза, перебитый плоский нос, голова растет прямо из плеч, без намека на шею. А в левой руке — настоящий свинорез, похожий больше на саблю, чем на нож. Куда там старику Джону Рембо со своим Ка-Баром. Наверное, поэтому и нос такой приплюснутый — чтоб не отмахнуть ненароком за едой.