Брат поднял глаза, глянув на ветки над поляной, отшагнул чуть правее и подкинул сердце вепря волку. Тот не шевельнулся, когда оно спружинило от мха и подкатилось ближе, замерев едва ли в метре от передних лап. Потом подошёл, обнюхал. Лизнул. И улегся на брюхо рядом. Из-за деревьев за ним вышла волчица, заставив сына и брата вздрогнуть, подошла и тоже улеглась. И они словно перестали обращать на нас внимание, занявшись трапезой.
— Петро, бери топор, — велел я брату. Орудие плотников, мясников и лесорубов торчало у него за ремнём, но он, кажется, об этом не помнил, не отрываясь наблюдая за серыми хищниками. Хотя на обращение отреагировал. Так, «Петро», я его называл, когда надо было сделать что-то важное и серьёзное.
— Руби отсюда досюда, — показал я финкой, снова вернувшейся в правую руку. — Верхнюю часть заберём, нижнюю родне лесной оставим.
— Почему? — Антон впервые подал голос, тихий и дрожащий.
— Почему оставим, или почему родне? — уточнил я.
— Оставим почему? Про родню ты Ане говорил, я помню.
— Потому что это матёрый взрослый кабан. Он и так весь «ароматный», а там, внизу — особенно. А родня у нас непривередливая, сожрут что ни дай, — пояснил я. Словно в подтверждение моим словам на пригорке громко щёлкнули волчьи челюсти, и ребята снова едва не подскочили.
Брат шустро орудовал топором, заставив меня вспомнить ранее детство. Тогда я, помнится, сильно хотел стать мясником. С едой и деньгами было очень по-разному, но всегда, приходя на рынок, мы проходили мимо мясного ряда. Там работал дядя Веня. Он был крупным, шумным и весь словно символизировал успех: золотые зубы в вечной улыбке, крест на толстой цепи, легкий аромат спиртного и харизма как у гвардейского коня. Наверное, не только она — женщины вокруг дяди Вени так и вились, расцветая от его немудрённых шуток и комплиментов. И всегда при харчах. Мечта, а не образ. Я помнил один-единственный раз, когда он не улыбался. Мы тогда пришли с отцом, и тот попросил убрать кости из куска свиного окорока. Мясник громко, на весь рынок, уверял, что это технически никак не возможно. Отец молча взял с прилавка его бритвенной остроты и почти сабельной длины нож и в два незаметных движения, или даже одно, исскёк кость с суставом. Вот тут-то улыбка и покинула дядю Веню.
На тачку Антона погрузили мясо. Мякоть, передние ноги и рёбра. Половину рёбер пришлось оставить — тачка и так уходила в мох почти по самую втулку. На Петькину посадили меня, вывесив по диагонали прямую правую ногу, к которой примотали пару палок: одну — от подмышки до ступни снаружи, и вторую от паха до ступни — внутри. Для верности нас, меня и ногу, обложили мхом. Но до этого я велел парням умыться и помыть руки в ручейке. Мне они тоже помогли утереться мокрым мхом, и это наверняка было правильное решение. Три женщины дома не находили себе места и так, и вряд ли стоило вваливаться в ворота в образе трёх упырей, с окровавленными руками и мордами.