В руках Салли тащила корзины. Я пытался их взять, но девочка не отдала.
— Это моя работа! — сказала твердо.
…Рынок размещался за городскими воротами, но не теми, в которые я въезжал. На небольшой площади рядами стояли возы, тачки, между ними бродили люди и слышались голоса продавцов. Салли решительно направилась к возку, где испуская призывный аромат, лежал на холсте хлеб.
— Свежий, с пылу, с жару! — возвещал мужчина в холщовом колпаке. — Тает во рту! Пенни за фунт! — добавил, заметив нас.
— Берем ковригу за три пенни! — сказала Салли, ткнув пальцем в один из хлебов.
— Побойся Спасителя, девочка! — воскликнул продавец. — В ней пять фунтов! Четыре пенни — последняя цена.
— Хлеб треснул, — заметила Салли. — Жар в печи был большим. Это значит, что корка толстая. Коврига зачерствеет, тогда и половины не выручите. Три полновесных гроу!
Продавец почесал колпак.
— Где вы взяли это чудище, мастер? — спросил меня. — С ней невозможно спорить! Ладно, бери за три, только никому не рассказывай! Будут смеяться, что уступил девочке.
Я заплатил. Салли ловко перебросила хлеб корзинку.
— Он хороший! — сказала, когда мы отошли. — Это ковриги мастера Кейла, лучшего пекаря Иорвика. У возка его слуга. Он недавно в Иорвике и в хлебе не разбирается. Иначе б знал, что треснувшая корка — добрый знак. В муку ничего не подмешивали.
Я вытащил нож и отхватил горбушку. Откусил. М-м-м! Теплый, ржаной хлеб из крупномолотой муки буквально таял во рту. Я не заметил, как все сжевал все, и немедленно отрезал еще.
— Возьми! — протянул хлеб Салли.
— Я завтракала, мастер! — отказалась девочка. Она опустила взгляд и сглотнула.
— Хочу, чтоб ты попробовала. Кажется, хлеб кислит.
Салли схватила краюху и сжевала ее в миг.
— Хороший хлеб! — сказала, отряхнув со рта крошки. — Ничуть не кислый.
— Показалось! — сказал я. — Где тут молоко?
Искомое нашлось рядом. Я заплатил пенни, и мы выпили кувшин на двоих. В этот раз Салли не возражала. Я объяснил, что один не осилю, а кувшин требуется вернуть. Не пропадать же добру? Салли согласилась. Мы пожевали хлеба, запили его молоком, поочередно отхлебывая из кувшина, и я решил, что жизнь хороша. Похоже, Салли не возражала. Мы двинулись вдоль рядов, разглядывая и прицениваясь. Цены не вдохновляли. За фунт мяса с костями просили три пенни, за мякоть — все пять. Какие-то сморщенные овощи прошлогоднего урожая стоили пенни за фунт, и торговки не уступали. Относительно дешево ценились мука и яйца. Как объяснила Салли, прошлый год выдался урожайным, поэтому муки много. Что до яиц, то летом куры сами находят корм и хорошо несутся. Подумав, я купил пшеничной муки и два десятка яиц, заплатив за все пять гроу.