Адриан молчал. Я чувствовала его взгляд, слышала, как он переступает с ноги на ногу, но не уходил.
Прошёл час, потом второй. Только тогда пар начал звенеть холоднее, тоньше. Я взяла сребролист — и добавила щепоть. Воздух отозвался сразу: металлический звон упал в глубину, и весь кувшин задышал ровнее.
Я сняла кувшин с жара, укутала в лён. В комнате стало тихо, как после долгого разговора.
— Два часа, — наконец сказал Адриан. В его голосе было не недовольство, а изумление. — И это только первый шаг?
Я посмотрела на кувшин и кивнула.
— Да. Но это ещё быстро. Для Эльсбэт я варила двое суток, без сна, без паузы. После этого неделю ходила без носа. Но она получила то, чего ждала много лет — ребёнка. И оно того стоило.
Он молчал, но я видела в его взгляде уважение и что-то новое, чего раньше не было.
— Так значит, — сказал он после паузы, — твоя работа — не чудо. Это цена.
— Да, — ответила я, поправляя лён на кувшине. — Каждый отвар требует своей.
Комната встретила тишиной. На постели — свежий лён, у окна — тонкая полоска холодного света. Воздух был чище, чем накануне, но всё равно держал в себе тягучий след болезни.
Я присела у изголовья и поднесла кружку к губам Рейнара. Осторожно поддержала его голову — кожа горячая и влажная, волосы спутаны, липли к вискам.
— Медленно, — сказала я вполголоса, хотя знала, что он вряд ли слышит.
Первый глоток прошёл с усилием. Я дождалась, пока дыхание выровняется, и только тогда дала второй. Он лёг мягче, без судорожного движения. Я поила его маленькими порциями, словно отмеряла не отвар, а минуты жизни. Между глотками слушала: как тянется вдох, как рвётся выдох, как в груди пробивается тяжёлый ритм.
Половина кружки ушла медленно, с долгими паузами. Дыхание оставалось тяжёлым, но в нём появилась едва заметная ровность. Не чудо. Просто тело, которое приняло первый шаг.
Я выдохнула, провела ладонью по ткани, укрывающей кувшин. Пар поднимался мягко, дышал ровно. Казалось, дыхание Рейнара постепенно тянется к этому ритму.
Мы сидели в тишине. Адриан стоял рядом, неподвижный, но напряжение в его плечах было явным. Его взгляд то возвращался ко мне, то снова к брату. Чтобы разрезать эту вязкость, я улыбнулась и тихо сказала:
— Помнишь, как ты остановил меня от того, чтобы заварить книгу?
В уголках его губ дрогнула улыбка.
— Трудно забыть. Ты держала её так, будто всерьёз решала, с какой страницы начать.
— А я и решала всерьёз. Запах чернил кричал громче всех. Если бы ты не повёл меня к писцам, у Левина был бы первый в истории «настой из хроник».