Я молча принял наказание. Это было даже меньше, чем я ожидал.
— И еще, — добавила бабушка. — Я переведу эту служанку, Милу, в прачечную. Она будет подальше от кухни и серебряных ложек, а Григорий перестанет на нее коситься.
— Нет! — возразил я. — Это несправедливо. Она не виновата.
— Тогда что ты предлагаешь? — бабушка приподняла бровь.
— Сделайте ее моей личной служанкой, — сказал я. — Мне всё равно нужен кто-то, кто будет помогать при уроках и заботиться о моей одежде. Да и надо мне привыкать к общению со слугами, раз в будущем я отправлюсь в столицу.
Я видел, как бабушка обдумывает мое предложение. В нем был смысл — мне действительно полагалась личная прислуга, учитывая мой статус.
— Хорошо, — кивнула она наконец. — Но ты будешь отвечать за нее. И если она хоть в чем-то провинится…
— Этого не произойдет, — заверил я. — Спасибо, бабушка.
Валентина Андреевна жестом отпустила меня, возвращаясь к своим бумагам. Но когда я уже был у двери, она вдруг сказала:
— Ты похож на нее. На свою мать. Она тоже всегда боролась за тех, кого считала слабыми. Даже когда это было… неразумно.
Я обернулся, но бабушка уже не смотрела на меня, поэтому я тихо вышел из кабинета.
Вечером, когда молчаливая луна взошла над поместьем, я был вызван в кабинет деда. С некоторым удивлением я обнаружил там шахматный стол, уже приготовленный для игры. Владимир Федорович, аристократически красивый даже в своем возрасте, стоял у окна, задумчиво глядя в сад.
— Максим, — он обернулся, и в его голубых глазах промелькнула теплота. — Садись. Сыграем партию.
Я занял свое место за столом. Игра в шахматы стала нашим с дедом ритуалом — особенно ценным для меня, поскольку я любил эту игру и в прошлой жизни.
— Слышал о твоем приключении сегодня, — произнес дед, делая первый ход. — Валентина рассказала. Думаю, она была даже впечатлена, хотя, конечно, не показала этого.
Я молча сделал ответный ход, двигая пешку.
— Знаешь, почему я люблю шахматы? — спросил дед, обдумывая следующий ход. — Они учат самому важному — стратегическому мышлению и терпению. Каждый ход имеет последствия, каждое решение ведет либо к победе, либо к поражению.
— Как в жизни, — кивнул я.
— Именно, — дед одобрительно посмотрел на меня. — Жизнь, особенно в высших кругах империи, — это большая шахматная партия. Но с одним отличием — здесь у каждой фигуры своя воля и свои желания.
Мы играли молча некоторое время, погруженные каждый в свои мысли. Дед играл белыми, и я заметил, что он использует одну из своих любимых стратегий — ту, что уже не раз приводила меня к поражению.