Поднялся на ноги и пан Дуда.
— С этой минуты и до тех пор, пока диктатор Лукашенко не будет свергнут и в Белоруссии, — сказал он, — станет возможным провести демократические выборы, вы, пани Светлана, становитесь главой Белорусской Демократической Республики в изгнании. Мы будем оказывать вам все почести как главе независимого демократического государства, а также предоставим финансовые и иные возможности для продолжения борьбы. И неважно, что пока за вас не было отдано ни одного голоса — голосование мы устроим потом, после победы над двумя ужасными диктаторами. Настоящую власть не выпрашивают у плебса на выборах, ее берут силой в ненависти и крови побежденных врагов. Только так, и не иначе, пани Светлана. Когда-то наши предки жили в едином государстве от моря до моря, и мы рассчитываем вернуть это время, отбросив грязных московитов куда-нибудь за Волгу, а может, даже за Урал. Верьте в нашу победу, и мы победим.
От этого проявления чувств высокопоставленных панов пани Тихановская прослезилась и ответила:
— Я даже не знаю, что вам и сказать, ведь я простая домохозяйка, попавшая в жернова судьбы, а отнюдь не опытный политик, как вы двое. Сюда бы моего мужа, но он, к сожалению, сидит в тюрьме, где ему угрожает смертный приговор по обвинению в организации мятежа. Но, несмотря на это, я приложу все свои слабые силы для достижения нашей общей победы. Лукашенко будет низвергнут, Белоруссия станет свободной, мы победим.
При этом никто из них — ни Дуда, ни Науседа, ни Тихановская — не интересовались не то что мнением основной части белорусского народа, который они держали за покорное быдло; им было неважно, чего хотят, на что надеются, чего боятся польский, литовский и другие народы Европы. Самое главное — в конце схватки, хлопая крыльями, взлететь на забор и прокукарекать о неизбежной победе демократии.
20 ноября 1942 года, полдень. Великобритания, Лондон, бункер Правительства, военный кабинет премьер-министра Уинстона Черчилля.
Над Лондоном с завыванием дули свирепые ноябрьские ветры, хлестал мелкий ледяной дождь, и на душе у британского премьера было так же мерзко и тоскливо. Покончив все свои дела после победы у Эль-Аламейна, превратившийся в международного авантюриста фельдмаршал Роммель, совершив короткий бросок, победным маршем вступил в Каир. Остатки британских войск торопливо отступили к Суэцу, даже не взорвав за собой мосты через Нил, зато местное население, а вместе с ним египетский король Фарук и египетская армия, восторженно приветствовали итало-германские войска Африканской военной компании. И вместе с войсками Его Величества из Египта бежали югославское и греческое правительства в изгнании, дожидавшиеся возможности вернуться к власти на штыках британских солдат.