— Доехали все-таки, Григорий Пантелеевич. Я уж опасался, что мартовская распутица тебя не выпустит из Москвы.
— Вы, я смотрю, тоже чистотой не блещете.
— Чистота здесь вредит, — отрезал он, фыркая и дружески приобнимая. — Мужики должны видеть, что барин пришел работать.
Бенкендорф держался особняком у окна. Давно его не видел.
Он не спешил с приветствиями, изучая обстановку: слуг, окна, дверные проемы и даже Фигнера у прохода. Только закончив этот беглый осмотр, он обратился ко мне:
— ГригорийПантелеевич.
— Александр Христофорович.
Он приблизился, поигрывая перчатками. Грязи на нем было поменьше, зато во взгляде читалась сосредоточенность.
— Нижнюю дорогу необходимо перекрывать, — твердо произнес он. — Причем не у ворот, а у кустарника. Оттуда «дорожный полигон» как на ладони.
Юсупов отреагировал:
— Завтра же с утра выставлю охрану.
На лавке у стены я заметил Сергея Муравьева-Апостола. Несмотря на наше прошлое знакомство, я невольно задержал на нем взгляд. Он был неприлично молод для той ноши, которую со временем взвалит на него история. Сейчас передо мной сидел промокший юноша с грязными манжетами.
— Сергей Иванович.
— Григорий Пантелеевич, — он поднялся, коротко кивнув.
Его голос звучал серьезно, возмужал юноша. Заметив грязь на руках, он нахмурился.
Юсупов представил мне офицера, державшегося чуть поодаль. По следам мела на перчатках и грязным сапогам было ясно, что этот человек не боится замарать руки, да и ноги.
— Александр Николаевич Муравьев. Помогал с рельефом. Без его участия наша карта выглядела бы куда более приглаженной.
Муравьев поклонился.
— Наслышан о вас, Григорий Пантелеевич.
Это родственник Сергея, насколько я помню. Будущий декабрист.
— А я уже оценил вашу работу.
— Ее придется править, — отозвался он. — Весна вскроет такие нюансы, о которых мы сейчас и не догадываемся.
Последним представили Раевского.
Он стоял у лавки, пока слуга чистил его обувь. Сбросив верхнюю одежду, он остался в забрызганных панталонах; его лицо горело от холода, а глаза светились интересом. Понимая свой статус младшего, он держался подчеркнуто прямо.
— Владимир Раевский, — представил его Толстой. — Был сегодня с нами. Больше наблюдал, зато под ногами не путался.
Юноша вспыхнул.
— Без приказа лезть в дело не решался, граф.
— И правильно, — одобрил Толстой.
Раевский повернулся ко мне.
— Григорий Пантелеевич.
— Рад знакомству. Что в записях? — спросил я, заметив его блокнот.
Он на секунду смутился:
— Фиксировал слова людей после проходов, особенно где застряли, а где возница бранился и где дворовые сбежались глазеть вопреки запрету.