Может, так и есть.
– Жека! – доносится голос дяди Мити из кухни. – Ты там что, примерз к окну или как?
– Или как, – отвечаю, не оборачиваясь.
– Я блины приготовил. Иди ешь, пока горячие.
Иду. Дядя Митя сидит за столом, перед ним тарелка с блинами, банка сметаны и початая бутылка чего-то мутного. Самогон, надо полагать. Или, как он это называет, «лекарство от зимней хандры».
– Видел новенькую? – спрашивает он, пододвигая ко мне тарелку.
– Видел.
– И как?
– Никак. Городская. Приехала статью писать. Через десять дней уедет.
Дядя Митя хмыкает, разливая «лекарство» по рюмкам.
– Симпатичная?
– Не смотрел.
– Врешь.
Вру. Конечно, вру.
Я заметил и темные волосы, собранные в растрепанный хвост, и глаза, серые, сердитые, с огоньком. И то, как она разговаривала с козой на «вы», словно та была налоговым инспектором, а не животным весом в сорок килограммов с интеллектом табуретки.
Но дяде Мите об этом знать необязательно.
– Симпатичная, – констатирует он, не обращая внимания на мои возражения. – Правда, городская. Но глаза умные. И фигура что надо.
– Дядь Митя.
– Что? Я ж не слепой. Еще не настолько стар, чтобы не видеть.
– Она типа журналистка, приехала на десять дней, Любовь Ивановна так сказала, они созванивались. Напишет свой экотуризм и уедет обратно в Москву, к своему латте и теплому сортиру.
Дядя Митя смотрит на меня, прожигая взглядом насквозь, как рентгеном.
– Катька тоже уехала, – спокойно говорит он. – И что?
Катька. Вот кого не стоило вспоминать.
Катерина приехала в Сосновку три года назад. Фотограф искала «натуру» для какого-то проекта. Осталась на месяц, потом на два, а потом мы как-то незаметно начали просыпаться в одной постели.
Она продержалась до первых серьезных морозов. В ноябре собрала вещи и сказала: «Жень, ты хороший, но я так больше не могу. Здесь нет жизни. Здесь выживание».
Уехала. Не оглянулась.
Я тогда неделю пил с дядей Митей, потом перестал. Жизнь продолжалась: козы требовали еды, теплицы требовали внимания, снег требовал, чтобы его убирали. Некогда было страдать.
– Не хочу об этом говорить, – обрываю его.
– Как скажешь, – дядя Митя пожимает плечами и опрокидывает рюмку. – Только знаешь что? Баба как печка. Если правильно растопить – всю зиму греет. А если неправильно – угоришь.
– Это вообще о чем?
– О том, что ты сидишь тут бирюком пятый год, и если так пойдет дальше, женишься на Маруське. А она, между прочим, уже старовата для невесты.
Маруська, словно услышав свое имя, протискивается в кухню (дверь опять не закрыли) и требовательно смотрит на блины.
– Пошла вон, – говорю ей беззлобно.