Налево, дернуть, пнуть. Срабатывает.
– Евгений, – говорит он мне в спину. – Можно Жека. Сосед.
– Татьяна, – отвечаю, не оборачиваясь. – Можете не беспокоиться, я ненадолго.
– Угу. Все так говорят.
Захожу в дом. Темно, холодно, пахнет деревом и чужой жизнью. Прислоняюсь к двери, закрываю глаза.
Десять дней. Всего десять дней.
21 декабря, Сосновка.
Минус 17, если верить термометру на сарае, и минус «да какая, к черту, разница» по ощущениям. Красота.
Стою у окна и смотрю, как в доме Михалны мигает свет. Мигает, потому что московская дергает за выключатель туда-сюда, видимо, проверяя, работает ли электричество. Работает. Иногда. Когда захочет.
Добро пожаловать в мой мир, дорогуша.
Маруська тычется мордой мне в бедро, требуя внимания. Или еды. Или и того, и другого, с козами никогда не угадаешь. А я рассеянно чешу ее за ухом, продолжая наблюдать.
Свет перестает мигать. Потом гаснет совсем. Потом снова загорается.
– Выключатель в коридоре заедает, – говорю в пустоту. – Нужно дернуть вверх, а потом вниз. Но ты же не спросишь, правда?
Маруська блеет. То ли соглашается, то ли предлагает сходить и показать. С нее станется, она уже дважды за вечер пыталась сбежать к соседнему дому. Что-то в этой московской козе ее зацепило. Наверное, шарф. Или запах городского отчаяния. Козы такое чуют.
Последние пять лет я живу в деревне, где население составляет пятьдесят два человека, есть одна коза с дурным характером и один магазин, который работает, «когда Люся проснется».
Не то чтобы я планировал такую жизнь.
Пять лет назад я был совсем другим человеком. Жил в Питере, открыл крафтовую пивоварню с дурацким хипстерским названием «Хмельной кот», носил бороду и думал, что понял эту жизнь.
Не понял.
Пивоварня прогорела за восемнадцать месяцев. Сначала проблемы с арендой, потом проверки. Потом партнер, который оказался не партнером, а редкой сволочью, умеющей подделывать подписи. Потом кредиты, которые нечем платить.
А потом позвонила мама и сказала, что отец умер.
Инфаркт. Прямо в поле, на тракторе. Не дождался «скорой», да она бы и не успела, сорок километров по проселочной дороге. Степаныч нашел его только через три часа.
Я приехал на похороны и остался. Сначала на неделю. Потом на месяц. Потом перестал считать.
Через год мама уехала к сестре в Тверь. Сказала, что больше не может здесь находиться, каждый уголок напоминает о прошлом. Я остался с дядей Митей, братом отца, который слишком много пьет, еще больше философствует и почему-то считает меня ответственным за всех коз, кур и теплицы в радиусе километра.