Я прекращаю плакать. И думаю: «Через половой контакт?».
— Но ведь я же ни с кем не спала! — говорю то, зачем и пришла сюда. Чтобы сказать, что я — благопристойная женщина, а не какая-нибудь подзаборная шваль, которая партнёров меняет, как трусики.
— Не вы, — повторяет она, — Значит, муж, — и опять надевает очки, как ни в чём не бывало.
Я усмехаюсь:
— Да глупости! — а сердце пронзает укол недоверия. Рождая такую внезапную боль…
«Он не мог, это исключено», — повторяю себе. В кабинет проникает одна из бухгалтерш. Точнее, её голова. Недовольная, хмурая! На лице у неё читается: «А долго ещё?».
— Подождите! — сурово бросает врачица.
Дверь закрывается.
— Я вас очень прошу, — я смотрю на бейджик, приколотый к кармашку её халата, — Валентина Ивановна, как женщину прошу! Поставьте мне штампик о допуске. Я без содержания возьму, на работу не выйду, пока не вылечусь. Вот, клянусь! Только поставьте, умоляю! Меня же на смех поднимут. Моя репутация… Страшно представить, что будет. Я ж двадцать лет отдала этому комбинату. С юности там, с малолетства считай.
Снова следует вздох. И суровая женщина-доктор, внезапно смягчившись в мой адрес, рождает ответную просьбу:
— Хорошо, я поставлю. Мне что, какого-то штампика жалко? Только уж и вы не подведите! Пока не пролечитесь, на комбинат свой ни ногой, ясно? Не хватало ещё, чтобы мне из-за вас сделали выговор.
— Нет, нет, я клянусь, — повторяю. Сложив ладони на сердце, смотрю на неё, как на деда Мороза. Который держит подарок в руках и решает — отдать, или нет.
Наконец выдыхаю, держа свою карту. И вроде немного полегче. Но…
— Ой! — опускаюсь на стул, — А это… заразно? А то, ведь мы с дочерью живём. Ей пятнадцать лет. Что же делать? — шепчу сквозь прижатые пальцы, — А вдруг она тоже… того?
— Дочь спит отдельно? — уточняет моя благодетельница.
— Да, у неё своя спальня. Своё полотенце. Но… вдруг? — даже страшно представить, но я представляю. И мысленно требую: «Боже, спаси, помоги».
— Значит так, — не спеша произносит врачица, — Кипятите бельё, и своё, и дочернее. Стелите новое. Дочка пусть тоже помоет шампунем промежность. А мужа, — она делает паузу, — Отправьте к врачу!
— Х-хорошо, — я усердно киваю. Вот прямо сейчас, как приду, как отправлю…
Поднимаюсь, уже устыдившись тому, как надолго её задержала. Обернувшись, роняю:
— А, может быть, всё же бассейн?
Надежда внутри меня гаснет, встречаясь со взглядом усталых и опытных глаз. Они говорят: «Дура ты дура, Сорокина! Чапай домой. Истреблять мандавошек».
Дома я делаю десять дел одновременно. Перво-наперво, моюсь с шампунем. Причём, настолько тщательно! Что, будь я сама мандавошкой, исдохла бы тотчас. Дальше берусь вычищать спальню Катьки. Подвергаю осмотру трусы и постельное. По дороге домой начиталась. Что, якобы эти вредные твари способны оставить следы на белье.