Гранди кивнул. Он знал, что Бадольо прав. США, несмотря на свой изоляционизм, были силой, которую нельзя недооценивать. В 1917 году их вмешательство переломило ход войны, и теперь, когда мир снова балансировал на грани конфликта, Америка могла стать решающим фактором. Гранди вспомнил свои дипломатические поездки, встречи с американскими политиками, их холодную вежливость и скрытую угрозу в словах о «мировом порядке». Он знал, что санкции Лиги Наций, введённые против Италии за вторжение в Абиссинию, были лишь первым шагом. Если США присоединятся к давлению, Италия окажется в экономической и политической изоляции, и никакие речи Муссолини не спасут страну от краха.
— Ты предлагаешь разорвать союз с Германией? — спросил Гранди. — Это равносильно политическому самоубийству. Муссолини не простит такого, и ты это знаешь. Его гнев будет беспощадным, а ОВРА не дремлет. Они следят за каждым нашим шагом, Пьетро.
Бадольо горько усмехнулся.
— Я не предлагаю бунт, Дино. Пока. Но мы должны думать о будущем. Гитлер тянет нас в свою войну, а его антисемитизм… — Бадольо сделал паузу, его лицо помрачнело, словно он видел перед собой картины, которые хотел забыть. — Это мерзость. Я был в Германии, видел, что там творится. Еврейские магазины громят, людей выгоняют из домов, учёных и врачей лишают работы. Это не просто политика, это безумие. И Муссолини начинает перенимать это. Ты слышал его последние речи? Он заигрывает с этой ненавистью, чтобы угодить Гитлеру. Это не Италия, которую я защищал в окопах. Это не та страна, за которую я проливал кровь.
Гранди промолчал, но его сердце сжалось. Он не был антисемитом, и слухи о том, что режим Муссолини может пойти по пути Германии, вызывали у него отвращение. Он вспомнил еврейских друзей из Болоньи, где он вырос, — банкиров, юристов, профессоров, которые теперь жили в страхе, слыша о погромах в Германии. Идея, что Италия может скатиться к тому же, была для него невыносимой. Но он знал, как опасно открыто выступать против Дуче.
— А король? — продолжил Бадольо, его голос стал ещё тише. — Виктор Эммануил — трус. На словах он поддерживает Муссолини, кивает на каждом собрании, подписывает каждый указ. Но за глаза он его презирает. Я знаю, Дино. Я говорил с ним. Он боится сказать слово против Дуче, боится потерять трон. Но если мы не сделаем что-то, Италия рухнет, и король вместе с ней.
Гранди посмотрел на Бадольо, его глаза сузились. Слова о короле были опасными, даже здесь, вдали от Рима. Виктор Эммануил III был символом Италии, но его слабость была очевидна для всех, кто знал его лично. Гранди вспомнил свои встречи с королём: его тихий голос, уклончивые ответы, постоянное желание избежать конфликта. Король был марионеткой, тенью за спиной Муссолини, и это делало его одновременно бесполезным и опасным. Гранди чувствовал, как его собственные сомнения нарастают, но он был слишком опытным политиком, чтобы дать им волю.