— Передайте в Рим следующее. Рейхсканцлер Германии находится в тяжёлом болезненном состоянии. Температура выше сорока. Врачи запретили любые разговоры, любые контакты, любые встречи, любые телефонные звонки. Ни сегодня. Ни завтра. Ни послезавтра. Ни с кем. Ни по какому поводу. Это окончательное распоряжение. Всё.
— Будет исполнено, господин рейхсканцлер.
Боденшац поклонился глубоко и вышел. Дверь закрылась тихо, почти неслышно.
Геринг налил ещё. Но пить не стал. Он дважды нажал кнопку звонка на стене.
Через минуту появился слуга — пожилой, седой, в тёмно-сером сюртуке, служивший ему ещё с начала 30-х.
— Принесите мне колбаски. Венгерские, самые острые, с чесноком и обильной паприкой. Горячие. Четыре большие порции. Горчицу давайте самую жгучую. Хлеб — ржаной, свежий, нарезанный толстыми ломтями. Пиво «Патценштайнер» — самое холодное, четыре большие кружки. И ещё одну большую порцию колбасок — под крышкой, на потом.
— Будет исполнено, господин рейхсканцлер.
Слуга вышел.
Геринг прошёл в дальний угол кабинета. Открыл сейф. Достал один жёлто-коричневый конверт. Закрыл сейф. Вернулся к столу. Разорвал край. Вытащил бумаги. Перелистал их медленно. Потом подошёл к камину. Бросил всё в огонь разом. Пламя вспыхнуло ярче на несколько секунд. Бумага почернела, свернулась, исчезла в дымоходе.
Он вернулся к столу. Стук в дверь.
Слуга принёс четыре подноса. На каждом — огромная тарелка с горячими колбасками, покрытыми ярко-красной паприкой, лоснящимися от жира. Четыре запотевшие литровые кружки пива. Миска горчицы. Гора толстого ржаного хлеба.
— Оставьте всё. Закройте дверь. Меня нет ни для кого. Абсолютно ни для кого. Даже если позвонит глава любого государства. Даже если приедет кто угодно. Меня нет. Я в тяжёлом состоянии. Врачи запретили. Ясно?
— Так точно, господин рейхсканцлер.
Дверь закрылась.
Геринг сел. Начал есть. Медленно. Алкоголь сильно ударил в голову. Колбаска, горчица, хлеб, потом большой глоток холодного пива. Он откинулся в кресле. Достал сигару. Обрезал. Зажёг её и глубоко затянулся. Дым медленно поднимался к расписному потолку.
За окнами снег шёл всё сильнее. Хлопья стали крупнее. В свете фонарей они казались Герингу золотыми монетами, падающими куда-то в бесконечность.
Геринг курил. Потом встал. Прошёлся по кабинету медленно, тяжело ступая.
На столе стояло множество открытых бутылок. Красный телефон так и не зазвонил. Геринг сел и сидел в кресле неподвижно.
Снег за окнами превратился в настоящую метель. Фонари на Вильгельмштрассе едва пробивались сквозь белую завесу, и весь квартал казался отрезанным от остального мира.