Молотов и Судоплатов поднялись одновременно.
— Будет исполнено, Иосиф Виссарионович, — произнёс Молотов.
— Разрешите идти? — добавил Судоплатов.
— Идите, товарищи.
Дверь закрылась.
Сергей остался один. Он встал, подошёл к карте, прошёлся пальцем по линии фронта в Испании, потом перевёл взгляд на Афганистан, затем на Маньчжурию.
Потом вернулся к столу, взял чистый лист и начал писать короткими строчками:
«Испания — весна 1938. Хиль-Роблес — наиболее вероятный кандидат. Германия — Геринг держит военных в страхе, но не даёт объединиться. Абвер — Канарис в роли „вечного наказанного“. Япония — Накамура играет в мир. Следить за Квантунской армией. Афганистан — ждать апреля-мая. Первая крупная провокация = первый настоящий сигнал.»
Он поставил дату. Свернул лист, запечатал в конверт, написал: «Лично. Особая папка».
И погасил лампу.
В комнате стало темно, только красноватые отблески от камина ещё дрожали на картах.
До крупных потрясений оставалось всё меньше времени.
15 декабря 1937 года. Берлин, Рейхсканцелярия.
Зима в Берлине 1937 года наступила рано. Уже в начале декабря город покрылся толстым слоем снега, который не таял даже в те редкие часы, когда солнце пробивалось сквозь низкие серые тучи. К середине месяца улицы стали почти непроходимыми для обычных машин, а тротуары превратились в узкие тропинки между высокими сугробами. В три с небольшим часа дня за окнами Рейхсканцелярии уже царил полумрак.
Внутри личного кабинета рейхсканцлера было жарко. Камин в углу топили с самого утра, и слуги уже трижды подкладывали свежие берёзовые поленья. Огонь горел оранжево-красным, отражаясь в полированных дубовых панелях стен, в серебряных подсвечниках на полках, в стекле бутылок, выстроенных внутри огромного резного бара, занимавшего почти всю стену между двумя высокими книжными шкафами.
Геринг сидел в глубоком кожаном кресле за своим рабочим столом — не за тем огромным парадным, что стоял в центре комнаты, а за небольшим, почти уютным столом в углу, ближе к камину. На столе лежало всего три предмета: тяжёлый чёрный телефон обычной связи, красный телефон специальной линии и серебряная пепельница, в которой медленно тлела недокуренная сигара «Ромео и Джульетта» большого формата. Рядом стоял широкий хрустальный бокал, в котором оставалось немного янтарной жидкости — это была очередная порция коньяка, которую он налил минут сорок назад.
Он смотрел на красный телефон. Смотрел долго, неподвижно. Потом наконец решился. Протянул руку — медленно, словно боялся спугнуть кого-то или что-то. Потом снял обычную трубку.