– Не сын, – наконец выдавил я. – Её сын.
– Её? – брови Калериной сошлись к переносице.
– Сын Людмилы Игнатьевой.
Калерина не сказала ни слова. Её молчание было вопросом.
И я не смог ей соврать. Слова полились с таким жаром и лёгкостью одновременно, словно я ждал этого признания всю свою жизнь.
– Пятнадцать лет назад. Медицинский. Я на четвёртом, она только поступила. Мы жили в Харыбинске, иногда ехали в одном автобусе. Она смотрела такими глазами, будто видела не дорогу, а что-то другое. Грустными.
Я сделал паузу, вынимая эти картинки с самого дна души, где они годами хранились, как самое ценное и запретное одновременно.
– Потом стали пересекаться в коридорах и аудиториях. Она что-то не понимала в анатомии. Я подошёл, объяснил. Отдал старые конспекты и альбомы. Она в благодарность возила мне свои булочки с корицей и сиропом. Домашние, говорила, что по этому рецепту их пекла бабушка и мама. Мы почти не разговаривали. Но когда пересекались, это было тихим счастьем. Особенным светом. Глупо, да?
– Не глупо, – тихо сказала Зоя. – А дальше? Она выбрала другого?
– А потом она пропала. Перестала встречаться в автобусе и в коридорах медицинского. А мы даже телефонами не обменялись, понимаешь? Казалось, что это будет длятся вечно, а закончилось внезапно. Я через знакомых узнал адрес. Решил пойти и спросить, что случилось. Может, заболела? Может, нужна помощь. Сначала сдавал зачёт и приезжал уже ночью, а потом попал в аварию и уже физически никуда не мог ехать.
– И что? Вы больше не виделись?
– Нет. Никогда. Я думал, она просто уехала куда-то. Вышла замуж и жила где-то далеко и счастливо. А это я уехал в город. А Люда осталась в Харыбинске. И, судя по всему, счастливой её жизнь назвать было нельзя.
В комнате стало тихо. Калерина побарабанила пальцами по столу и снова посмотрела мне в глаза.
– И теперь, – медленно проговорила Зоя Валентиновна, – ты смотришь на неё и видишь ту девушку из автобуса. А в мальчике ловишь черты сына, который мог бы быть твоим? Ты закопал свои чувства на пятнадцать лет, а теперь они полезли наружу? Манят запахом булочек из прошлого? Тёпленьких и призрачных, да?
Я ничего не ответил. Ответа не было. И Калерина это увидела.
– Боря, – её голос стал мягче, почти материнским. – Я видела много разного. Горе и радости не так ломали людей, как эхо старых чувств, принятых за реальность. Ты уверен, что у тебя сейчас эмоции по поводу живой реальной женщины, у которой болен ребёнок, а не девушки, которая исчезла пятнадцать лет назад? А, может быть, той, которая существовала в твоих воспоминаниях воспоминаний?