— Возьми, — я вложила кольцо ей в руку. — Это накопитель. Приложишь к груди матери, он вытянет жар.
Рена уставилась на кольцо, как на святыню.
— Госпожа… но это же…
— Тихо, — я сжала её пальцы. — Слушай меня внимательно, Рена. Никто не должен знать. Если спросят — ты нашла его на дороге. Если узнают, что это дала я — отец отберет его, а тебя выгонит. Ты поняла?
— Да… да, госпожа! Я век буду молить…
— Не молись. Отрабатывай. — Я посмотрела ей в глаза, жестко, но без злобы. — Ты остаешься здесь. Ты не бежишь в деревню, ты передаешь кольцо с конюхом, которому веришь. А сама становишься моими глазами. Ты слышишь всё, что говорят слуги. Ты знаешь, кто приходит к отцу.
— Я всё сделаю, — в её голосе звенела сталь. Не от страха, а от преданности. Я дала ей надежду, а не приказ.
— Иди. И умойся. Заплаканные служанки вызывают подозрения.
Она смотрела на меня, как на сумасшедшую. Или как на святую. И через секунду выбежала, прижимая кольцо к груди, как величайшую драгоценность. Я посмотрела на закрытую дверь и медленно опустилась в кресло. Ноги дрожали. Я только что изменила судьбу человека. Вмешалась в ход событий грубо, вручную, используя деньги и власть.
В прошлой жизни я думала, что доброта — это слабость. Что, отпуская её тогда, я проявила милосердие. На самом деле я проявила равнодушие. Я просто откупилась от её беды монетой, не подумав о последствиях. И это убило нас обеих: её мать умерла без помощи, а я осталась без защиты.
Сейчас я поступила иначе. Я не «купила» её, как вещь. Я заключила с ней союз, скрепленный жизнью самого дорогого для неё человека. Я спасла её мать не ради выгоды, а потому что могла. И потому что знала: благодарность — это самая крепкая броня.
Я вышла в коридор. Дом встретил меня привычным утренним шумом. Раньше этот гул шёл фоном, сейчас я ловила в нём структуру. И, поверх всего этого, очень тонкая, едва уловимая дрожь воздуха. Словно кто-то слегка дёрнул незримую нить, проходящую сквозь весь дом.
И вдруг мир вокруг дрогнул.
Это не было головокружением. Это было похоже на то, как если бы с картины смыли пыль.
Контуры комнаты стали четче. Тени — гуще. А в воздухе повисло странное, звенящее напряжение.
Интенция.
Я вспомнила деда. Старого графа Вессанта, который сажал меня, пятилетнюю, к себе на колени и показывал фокусы с монетой. «Смотри не на руку, Лиада, — говорил он, и его глаза, такие же серые, как у меня, становились похожими на лед. — Смотри на желание монеты упасть». Тогда я думала, это сказки. Дед умер, унеся секреты в могилу, а отец считал родовой дар выдумкой, полезной лишь для того, чтобы пугать конкурентов. Но сейчас я видела.