— Ах, оставьте звучать в моей голове, я знаю, что вас больше не вернуть! — печально проговорил Епифан на старинный манер.
— Стихи, шпага, карты… — начал вспоминать я вслух. — Не вы ли в костюме Чебурашки у меня под окнами были?
— Откладывай шпагу, мёртвый Саша, даю вводную: перед вами человек с реальным ножом, у вас в руках тоже нож, бежать некуда. Защищайтесь! — произнёс он, игнорируя подкол про Чебурашку.
Однако шпагу я отложил прямо под ноги на ковёр: даст Бог, не проколет с её колпачком-гуманизатором.
Епифан медленно обходил меня по кругу, перекидывая деревянный нож в пальцах правой руки с неестественной ловкостью, меняя хват с прямого на обратный и назад. Он зафиксировал его в своей кисти словно пульт от телевизора, которых ещё не изобрели. Его плавное закручивание меня по часовой стрелке напоминало танец, оно гипнотизировало и как-то даже расхолаживало.
— Первое правило, Моцарт: нож — это продолжение руки. Не оружие, не инструмент — часть тебя.
Он сделал выпад, и я едва успел разорвать дистанцию мелким прыжком назад. Деревянное лезвие просвистело в сантиметре от моего горла.
— Второе правило: дистанция. Ты должен чувствовать её кожей. Клинок — это не рука и не нога, клинок — это ядовитая змея, ужалив единожды, он начинает пить силы противника.
И снова его выпад, на который я отреагировал снова разрывом, но лишь для того, чтобы сделать последующий ответный удар — сильный, быстрый, бронебойный, словно я старался пробить кулаком кирпич, вот только у меня в руках была деревянная поделка.
Его нож скользнул по моей руке, оставив красноватую полосу на предплечье. А сам Епифан ушёл от моего выпада каким-то шагом вбок, этакий боксёрский сайд-степ, но размашистый, будто небрежный.
Моя рука с ножом сама собой прижалась к груди, её словно ошпарило, и майор снова воспользовался моментом и, подшагнув ко мне, легко, но молниеносно быстро коснулся моей шеи полированной деревяшкой.
— Ты мёртв. Второй раз за минуту. Знаешь почему? — Он поднял мой подбородок ножом. — Ты смотришь на нож. А надо — в глаза. Нож лжёт. А глаза — никогда.
— Я смотрю на корпус, на ноги, вижу правостороннюю стойку левши, вижу перемещение на всей стопе. — пояснил я.
— Именно! Ты сейчас говоришь мне, что не привык драться на ножах, и приводишь аргументы, почему ты условно умер уже два раза.
— Ну, первый раз… — начал я.
— Первый раз тебя подло предали. Напиши об этом в газету «Правда». А второй, разве ты не видел мой выпад? — спросил майор.
— Видел. — ответил я.
— Но всё равно пропустил удар и по руке, и по шее. Значит, дело не в зрении. Так в чём же?