Ну и зачем мне этот цирк? Где животных заставляют прыгать через кольца, а судя по вони за кулисами — о них ещё и не особо заботятся… Сука.
Я откусил пломбир и понял: я просто голоден и негативлю. Даже пальцы чуть тряслись. Живот сжался болезненной пустотой, соки взыграли при одном лишь запахе жареного, плывущего вдоль реки. Ноги сами понесли меня к голубоватой вывеске «Волна», откуда доносилась песня, в которой новый поворот что-то нёс автору и ещё не иностранцу Макаревичу, а в этой реальности — даст Бог — и не будет. Некоторых людей не изменить, некоторым людям лучше просто петь хорошие песни и не лезть в политику. Вот я, к примеру, занимаюсь борьбой и об международных отношениях ни сном ни духом. Но тут же на ум мне пришёл тот же Сидоров, ненавидящий Родину, учащийся в МГИМО и занимающийся спортом.
И чтобы не стать заложником голодного парадокса, я вошёл в светлое помещение кафе, где за стойкой стояла она — высокая, дородная женщина лет пятидесяти, с лицом, которое запоминалось сразу. Широкие скулы, будто вырубленные топором, нос картошкой и живые, невероятно живые глаза — карие, с золотистыми искорками, как у кота на солнце. Волосы, тронутые сединой, были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались упрямые прядки. На ней был ситцевый халат с выцветшими ромашками, а на груди — значок «Ударник коммунистического труда», поблёкший от времени, но тщательно начищенный до блеска.
— Добрый день, беляши ещё остались? — спросил я, сдерживая нетерпение.
Лицо продавщицы сразу оживилось сеточкой морщинок у глаз — таких, что появляются только у тех, кто много и искренне смеётся.
— Последние два, милок, — ответила она голосом, в котором угадывались и хрипловатые нотки от постоянных разговоров через шум воды, и какая-то удивительная мягкость. — Что к беляшам: чай, газировку, квас?
— Лимонад есть?
— «Буратино» холодный.
— Давайте «Буратино», — согласился я.
— Шестьдесят шесть копеек, — выдала она цену, и я, кивнув, молча отсчитал эту сумму.
Её руки — крупные, с короткими пальцами и слегка распухшими суставами — двигались удивительно ловко. Она словно танцевала: одним движением достала выпечку, положив в бумажный пакет, другим — бутылку, третьим — подала мне всё это на подносе. Настоящий профессионал от торговли — приятно посмотреть.
Кафе не пустовало, и, пройдя к свободному столику, я наконец-то сел и сделал свой первый укус беляша в этой жизни — и мир сузился до хруста теста, взрывающегося горячим соком. Пускай жир — не самое полезное, но молодость всё прощает, даже злоупотребление жирами. И я глубже впивался зубами в эту благодать. Каждая складка фарша, каждая хрустящая прожилка теста казались даром небес. Голод отступал волнами — сначала дрожь в пальцах утихла, потом разжались сведённые мышцы живота, наконец тепло разлилось по всему телу, как глоток коньяка.