— Давид Георгиевич, — окликнул его я.
Он остановился и медленно обернулся, демонстрируя царственную грацию. Я усмехнулся. Давид ничего не сказал, просто молча ждал, пока я подойду.
— Чего кричишь на всю улицу? — нахмурился он.
— Добрый денёчек. Может, пройдёмся? Погода вон какая.
Погодка действительно была неплохой. Голубое небо, солнце, тонкий слой свежего ночного снега.
— Тепло, хорошо, — улыбнулся я.
— Что это за идея? — нахмурился он. — Думаешь, у меня в кабинете прослушка?
— Нет, я без задней мысли, — пожал я плечами. — Вы что вообще не гуляете никогда? Это ж для здоровья полезно.
— Пойдём в офис, — сумрачно кивнул он, будто опасался солнечных лучей, как киношный упырь.
В офисе он повесил пальто в шкаф и подошёл к кофейному аппарату.
— А почему у вас секретарши нет? — спросил я. — И приёмной.
— Я же не доктор, — пожал он плечами, — чтобы на приём ко мне ходить. А кофе я и сам себе сделать могу. Хочешь, и тебе сделаю?
— Хочу, спасибо. Это типа либерализм такой, не пойму? Или коммунизм?
— Нет, просто практический подход. Зачем кого-то заставлять делать то, что можешь и сам? Показное барство не для меня. Ты какой пьёшь?
— Чёрный, без молока и без сахара.
— Американо что ли?
— Нет, если можно эспрессо. Всё-таки не понятно…
— Что тебе не понятно? — нахмурился он.
— Как в одном человеке уживается такое властолюбие и это вот «зачем кого-то заставлять»?
— Властолюбие неправильное слово, — поморщился он. — Те, кто любит власть, как правило, не могут её удержать.
— А вы, стало быть, не любите её? — прищурился я.
— Я ею пользуюсь, как инструментом. А любят и ненавидят пусть девицы из любовных романов. Ты же не девица из любовного романа?
— У меня власти нет, — пожал я плечами, — так что не обо мне речь.
— Раз спрашиваешь, значит размышляешь. А раз размышляешь, значит прикидываешь на себя. Рассказывай, что у тебя?
Он протянул мне чашку на блюдце, взял свою и уселся в кресло. Я сел напротив него.
— Вчера посетил Кашпировского.
— Зачем? — сдвинул брови Давид.
— Хотел узнать, что он сказал на допросе.
— И?
— Я раньше ментов прибыл. Может, и к лучшему. Он испугался, думал я добивать его пришёл.
— И? — снова спросил Давид и сжал губы.
— Вроде развеял его страхи. Он решил, что ему всё это привиделось.
— Сомневаюсь… Почему мне не сказал?
— Проявил инициативу, — пожал я плечами. — Так-то не вам же светит обвинение в покушении. Второе уже, кстати.
— Должен был мне сказать, — пристально глядя на меня, произнёс Давид холодным тоном. — Обязан.
— Хотите честно, Давид Георгиевич?
— Попробуй, — ответил он, по-прежнему тяжело на меня глядя.