Он еле выговорил — виновато:
— Ну что ты, конфеточка… Просто мамочка сказала, что утром ты почти ничего не кушала, я подумал, что ты голодная…
И у Глейзы пропала злость, она как-то выдохнула. И на лице — отвращение и тошная безнадёжность, опустошённость. Да, как за завтраком.
— Слушай, зачем ты вообще припёрся? — спросил Лэрик. — Шляешься по партсобраниям — и шляйся. Чего ты к ней пристал?
Рошер взглянул на него укоризненно:
— Ты ещё слишком юн, Лэрик. Ты не понимаешь…
— Слышь, сюпруг, — сказал Лэрик, — вали отсюда. Можешь матери сказать, что мы благополучно нашлись. Просто уходи.
Рошер огорчился. Не взбесился. Вид у него был такой, будто он еле удерживает слёзы.
— Послушай, Лэрик, — сказал он в тоске, — я виноват, конечно, что задержался на этом собрании, будь оно неладно… но я совершенно не хотел, чтобы беспокоилась твоя сестрёночка… — и робко взглянул на Глейзу. — Правда.
— Мне плевать, — сказала Глейза устало.
Рошер вообразил, что она больше не сердится — и, можно сказать, обрадовался.
— Конфеточка, — ляпнул он радостно, — я прикажу подать вам обед в нашей столовой, а? Рульку с капустой или фазанов перелесских, а?
— А ты уже ел? — спросил Лэрик.
— С мамочкой и отцом, — сказал Рошер, у которого заметно камень свалился с души. — И с малюткой.
— То есть, не голодный? — спросил Лэрик.
— Нет, — сказал Рошер и улыбнулся.
— Тогда я тебя прошу, — сказал Лэрик, — сделай доброе дело, прикажи подать обед в мою маленькую столовую, а? На троих? И свали. Хорошо?
— Но… — заикнулся Рошер.
— Ты же хочешь, чтобы Глейза хоть что-то съела? — сказал Лэрик, и я чувствовал, как он отчаянно пытается не раздражаться. — А ты придёшь — она опять жрать не сможет.
Рошеру снова стало худо. Он взглянул Глейзе в лицо, будто надеялся, что она рассмеётся и скажет: да Лэрик шутит, посиди с нами. Но Глейза сказала через силу:
— Было бы здорово… если бы ты брата послушался.
— Хорошо, — шепнул Рошер упавшим голосом.
И ушёл, как побитый.
— Сейчас пойдёт скулить для матери и отца, — сказала Глейза. — Бедняжка. Проблем нам наделает.
Она сразу ожила, даже усмехнулась слегка.
— Брось, — сказал Лэрик. — Хоть пожрём по-человечески, в хорошей компании. Его унылую морду я уже видеть не могу. Пойдёмте ко мне.
Мы пошли. А я всю дорогу пытался как-то разобраться в собственных мыслях по поводу Рошера — и не очень получалось.
— Леди Глейза, — сказал я, — а ты не обидишься, если я спрошу, что тебе Рошер сделал? Он же… ну… это самое… не злой, в общем…
Глейза остановилась.
— Так пиявки вообще-то и не злые, Валиен, — сказала она, глядя мне в лицо. — И клыков у них нет, и когтей… и вообще они довольно мягкие твари. И присасываются не больно. И они же не виноваты, что они пиявки.