Рядом с ним — женщина. В строгом темном платье, с уставшим, но умным и добрым лицом. В ее глазах читалась тревога. В ее руках была небольшая авоська.
— Ну что, студент, с парашютированием закончил? — раздался твердый, низкий голос мужчины.
— Или решил, что лоб крепче дубового плинтуса?
Иван замер. Он узнал их. Из тех самых, чужих воспоминаний. Борис Борисов. Отец. Анна Борисова. Мать.
— Борис, не усугубляй, — тихо сказала женщина, подходя к кровати. Ее пальцы, прохладные и уверенные, легли на его лоб. Прикосновение врача.
— Сотрясение, скорее всего. Лёва, как ты себя чувствуешь?
Ее взгляд был полон такой искренней заботы, что у Ивана комом подкатило к горлу. Он не помнил, когда к нему в последний раз прикасались с такой нежностью.
— Хорошо… — прохрипел он. — Все хорошо.
Но внутри все кричало. Это не галлюцинация. Слишком детально. Слишком реально. Он видел каждую морщинку на лице матери, каждую затяжку на гимнастерке отца. Он чувствовал запах дешевого мыла от ее кожи и легкий аромат махорки, исходящий от него.
— Голова не болит? — спросила Анна, заглядывая ему в глаза, проверяя зрачки.
— Немного, — соврал он.
— Ничего, заживет, — бросил Борис, все так же стоя у порога. — Главное, чтобы мозги на место встали. Учиться надо, Лев, а не по коридорам кувыркаться. Время сейчас серьезное. Разгильдяйство никому не нужно.
— Борис, — снова мягко остановила его Анна. — Давай оставим нотации. Дай ему прийти в себя.
Она вынула из авоськи бутылку молока и завернутый в тряпицу кусок хлеба. — Вот, подкрепись. Я вечером зайду, посмотрю.
Они поговорили еще несколько минут. Отец — сдержанно и строго, мать — с теплотой и беспокойством. Иван почти ничего не слышал. Он кивал, стараясь выдавить из себя короткие ответы. Его мозг анализировал: интонации, слова, одежду, обстановку. Все сходилось к одному, невозможному выводу.
Наконец, они ушли. Дверь закрылась. Иван остался один в гулкой тишине общежития.
Он медленно поднял перед собой свои новые, чужие руки. Развернул их, сжал кулаки. Он встал с кровати, шатаясь, подошел к маленькому, мутному зеркалу, висевшему на стене. Из него на него смотрел незнакомый юноша. Бледное лицо, темные волосы, прямые брови, испуганные глаза. Лев Борисов.
— Иван Горьков мертв, — тихо сказал он своему отражению.
И тут его накрыло. Не паникой. Не страхом. А холодной, хирургической ясностью. Он провел пальцами по виску, где пульсировала боль. Он был жив. Он был молод. Он был в Ленинграде. И он был студентом-медиком.
Он посмотрел на свои руки — руки врача. Пусть и в другом теле. Пусть и в другом времени.