— Мать-то твоя вчера приходила, пока ты без памяти валялся, — продолжал парень, не дожидаясь ответа.
— Молока оставила, хлебца. Говорит, пусть оклемается. Просила присмотреть за тобой.Иван уставился на него, не в силах вымолвить ни слова. Его мозг, отточенный годами диагностики, лихорадочно работал.
— Белая горячка? Кома? Передоз? Но симптомы не сходились. Галлюцинации не были такими… тактильными. Он чувствовал шершавую ткань одеяла на коже, вдыхал воздух, насыщенный странными запахами.
Он огляделся. Комната была огромной, похожей на казарму. Рядом стояли железные кровати с тонкими тюфяками, застеленные серыми одеялами. Посередине — длинный стол, заваленный книгами, бумагами и крошками черного хлеба. На стене висел портрет Ленина, смотрящего куда-то в сторону. Из окна, завешанного простой тканью, лился бледный свет зимнего ленинградского утра.
Запахи… Это был настоящий коктейль. Вонь дешевого табака, смешанная с запахом пота и влажного сукна. Кисловатый дух немытого пола. И снова — навязчивый, лекарственный запах карболовой кислоты.
— Леша, — наконец выдавил Иван, прочитав имя на спинке соседней кровати. Голос прозвучал чужим, более высоким.
— Ну, я и есть, — ухмыльнулся сосед.
— А ты кто? Только не говори, что память потерял. Профессор Анатолич такую лекцию прочитает…
Иван закрыл глаза, пытаясь отогнать наваждение. «Успокойся, Горьков. Это просто химия в мозгу. Драка в баре, черепно-мозговая. Сейчас пройдет. Сейчас…»
Но когда он вновь открыл их, ничего не изменилось. Он видел грубые доски пола, тумбочку с жестяной кружкой, свою собственную руку, лежащую на одеяле. Чужую руку.
Паника, холодная и липкая, поднялась из живота к горлу. Он был не в больнице. Он был не в своем времени. Он был не в своем теле.
— Ладно, добрей, — сказал Леша, вставая.
— Я на лекцию бегу. А то опоздаю, меня комсомольское собрание замучает. Ты лежи, оклемывайся. Родителей своих жди, они должны были к утру прийти.
Он вышел, и Иван снова остался один. Он сжал голову руками, пытаясь собрать мысли в кучу. Воспоминания о баре, о падении, о тупой боли… А потом — обрывки других воспоминаний. Чужих. Занятия в анатомичке, строгое лицо отца, теплые руки матери, вкладывающие в его руку стетоскоп… Лев Борисов. Студент-медик. Сын…
Дверь в комнату скрипнула и открылась. На пороге стояли двое.
Мужчина — в форменной гимнастерке темно-серого цвета, без явных знаков различия, но с такой выправкой и строгостью во взгляде, что не оставалось сомнений — военный или чекист. Его лицо было испещрено морщинами, волосы коротко подстрижены. Он смотрел на Ивана оценивающе, без улыбки.